Адольф Гитлер – немецкий националист или арийский расиалист?

Мэтт Кёль

hitler-ready-to-speak

СРЕДИ ЛЮДЕЙ, включая иногда даже искренних национал-социалистов, довольно распространено мнение, что хотя Адольф Гитлер и был, несомненно, великим человеком, он, однако же, являлся продуктом своей эпохи и потому разделял многие предрассудки и узкие взгляды своих современников. Считают, что хотя нам и следует признать его величие в отдельных сферах, мы также обязаны признать и его ограниченность в иных сферах и “улучшить” современный национал-социализм, “подкорректировав” те идеи, которые якобы пострадали от того, что Адольф Гитлер оказался неспособен понять или отказывался признать более глубокое и широкое значение отдельных аспектов той философии, которую сам породил.

Главнейшая забота национал-социализма – это раса. Расовые соображения лежат в основе всех аспектов этого учения: экономических, политических и социальных. Расовые воззрения национал-социализма формируют самую основу его идеологии, на которой зиждутся все прочие национал-социалистские построения, и целиком определяют национал-социалистское мировоззрение. Как выразился Колин Джордан, заместитель главы Всемирного союза национал-социалистов: “Национал-социалист по всем вопросам мыслит согласно с кровью”[1].

Часто полагают, что Адольф Гитлер заблуждался именно в этой особо важной области, то есть в расовой доктрине. Его, например, осуждают за приверженность провинциальному немецкому национализму, узкой разновидности государственного шовинизма, в ущерб широкому арийскому расовому национализму, который сегодня составляет основу нашего мировоззрения. В подтверждение этих обвинений ссылаются на многие его публичные высказывания, а также на якобы имевшую место политику репрессий по отношению к коренному населению стран, оккупированных немецкими войсками во время Второй мировой войны, таких как Франция, Норвегия и Россия. Считается, что эти репрессивные меры проистекали из презрения, которое Гитлер питал ко всем, кто не был гражданином Третьего Рейха.

Даже поверхностно пройдясь по речам и письменным трудам Адольфа Гитлера на эту тему, мы в изобилии найдем факты, которые вроде бы подтверждают приведённое выше мнение. Действительно, не было, наверно, ни одного крупного публичного обращения, в котором он не делал бы ударения на немецкий национализм. Снова и снова, в течение многих лет, он страстно призывал соотечественников помочь ему вернуть Германии былые честь, независимость и силу. Он требовал вернуть Германии территории, которые были оторваны от неё Версальским договором; перестроить немецкие вооружённые силы на принципе равенства с соседними Германии странами и наказать изменников нации, которые были виновны в катастрофе 1918 года.

Кроме того, стремясь вновь пробудить в немецких собратьях чувство национальной гордости и направления и ослабить последствия культурного и духовного большевизма, который в послевоенной Германии пропагандировали космополитичные интернационалистские (или антинациональные) элементы, Гитлер постоянно подчеркивал необходимость ценить чисто немецкое: немецкие искусство и архитектуру, немецкую музыку, немецкий язык, немецкую литературу, немецкую историю и мифологию и немецкие черты и особенности.

Гитлер проявлял патриотический пыл и на словах, и на деле. С начала в 1914 году Первой мировой войны, когда ему было 25 лет, и до своей трагической гибели в 1945 году в пылающем Берлине в возрасте 56 лет, он всю жизнь, не жалея сил, боролся за интересы своего народа и защищал его от врагов, как внутренних, так и внешних.

В общем, Адольф Гитлер был выдающимся немецким патриотом нашего времени. Всё, что он говорил, всё, о чём писал, и всё, что делал, ведёт к этому умозаключению. И нет никаких оснований полагать иначе.

Вопрос, стало быть, не в том, был ли Адольф Гитлер немецким националистом. Ни один разумный человек не возьмётся утверждать обратное. Главный вопрос таков: был ли он только немецким националистом; сводился ли его национализм к бездумной, ура-патриотической солидарности с согражданами – с которой мы слишком хорошо знакомы – или выходил за эти рамки; проявлялся ли его национальный идеал в ксенофобной неприязни ко всем, кто не был немцем, и ко всему не-немецкому, – или на деле это был тот же идеал, которому преданы мы, национал-социалисты сегодняшнего дня?

Рассматривая этот вопрос, мы должны всегда принимать во внимание два решающих фактора. Во-первых, мы долгие годы живём в эпохе выраженного государственного национализма, при котором прежде всего географические, а не расовые, критерии определяют, кто наши сограждане и кому мы обязаны быть верны. Весь Западный мир пронизан этим извращённым представлением. Оно поразило и Америку, и Англию, и Европу. Оно было серьёзной проблемой и в Германии первой половины этого [двадцатого] века, потому что ему уделяется внимание в “Моей борьбе”, в первой части главы “Государство”. Здесь Гитлер подвергает жёсткой критике недопонимание надлежащего взаимоотношения между расой и государством, которое в тревожной степени выказывали лидеры немецких политических партий.

Национализм в его современной форме в большой степени обязан появлению современного национального государства. В прошлом он заметно отличался своей направленностью и на протяжении долгой истории ариев основывался на множестве разных критериев. Однако расовое основание национализма – среди всего разнообразия мировоззрений сегодняшнего дня – присуще одному только национал-социализму. Эта идея не только была несколько десятилетий назад относительно нова для широких гражданских масс различных национальных государств, но также подвергалась и до сих пор подвергается нападкам со стороны как интернационалистов, так и ура-патриотичных сторонников более традиционного государственного национализма.

Одним из самых известных авторов интернационалистского толка был Карлтон Хейс, некогда профессор истории в Колумбийском университете, чьи идеи повлияли на очень многих современных авторов. “Национализм, – писал он в 1926 году, – это современный эмоциональный сплав и преувеличение двух очень старых явлений – национальности и патриотизма”[2]. Затем он задаётся вопросом: “Что же определяет национальность в целом и отличает одну национальность от другой?” Отвечая на этот вопрос, он широко опирается на псевдонаучные “выводы” своего коллеги из Колумбийского университета, Франца Боаса, пытаясь опровергнуть “понятие, которое часто находит поддержку у неосведомлённых или невдумчивых людей, будто национальность определяется расой”. Он продолжает:

“Мы неизбежно приходим к выводу, что национальность основана не на умственных иди духовных различиях, присущих разным группам людей, и, раз уж на то пошло, не на расовой наследственности или природном окружении. Национальность есть свойство человеческой культуры и цивилизации, и факторы зоологии и ботаники к ней неприложимы… Не сказать чтобы наследственность и окружение вовсе не влияли на человека, однако они лишь опосредованно и удалённо влияют на его цивилизацию…

Национальность есть, несомненно, аспект культуры, и причины возникновения национальных сообществ и национальных черт должно искать среди факторов, изучаемых скорее науками об обществе и человеке, нежели ботаникой и зоологией. Отличительные черты и качества русских, греков, немцев, японцев и всех прочих национальностей возникли не в силу расовых свойств и случайностей географии, а порождены общественным окружением и культурной традицией”.

Ссылаясь, помимо прочих, на авторитетное в его глазах мнение Алфреда Крёбера, Франца Боаса, Израэла Зангвилла и Джона Милля, он в итоге приходит к заключению, что “… мы сумели обосновать нашу гипотезу о том, что национальность зиждется на культурном основании, что национальность – это всякая группа людей, которая говорит на одном языке, которая бережно хранит общее историческое наследие и которая образует – или думает, что образует – отдельное культурное сообщество, где, среди прочих факторов, важную, хотя и необязательно постоянную роль могут играть религия и политика”.

К сожалению, когда Хейс определяет факторы, которые составляют основу национального чувства, он не просто теоретизирует. Он в значительной мере описывает положение, которое существовало – и существует до сих пор – среди подавляющего большинства людей, по крайней мере, на упадочном Западе.

Именно это безрасовое представление об основах национальности, будучи доведено до безумной крайности, вылилось в такую аномалию, что американцы немецкого происхождения сообща с “американскими” неграми и “американскими” евреями сражались во Второй мировой войне против своей немецкой расовой родни. Именно это непонимание расовых реалий привело после Первой мировой войны к созданию искусственных государств Югославии, Чехословакии и новой Польши.

Как бы ни было неприемлемо это неестественное представление о национальности и какими бы ни были причины его возникновения, в настоящее время оно является – а в 1920-30-е годы являлось даже больше– несомненным фактом политической жизни, и не только в Германии, но и в других странах мира. Большинство людей привыкло смотреть на национальную верность под таким углом. Язык, общая география и приверженность – пусть даже самая поверхностная – определённым общепринятым идеям о том, что собой представляют национальные традиции и национальная культура, – всё это считалось “естественными” определяющими факторами национальности. Единственная истинно естественная основа национальности и национализма – общее расовое наследие – не только широко не признавалась как таковая, но и постоянно и целенаправленно подвергалась нападкам со стороны всей интернационально-либерально-пацифистской философской школы, заметным представителем которой был Хейс.

Здесь мы приходим ко второму фактору в понимании концепции национализма, которой придерживался Адольф Гитлер. Он был не только идеалистом, провидцем и творцом героического нового мировоззрения, но в не меньшей мере и практичным политиком, непревзойденным мастером реальной политики. Он мечтал о великом новом мире, но имевшийся в его распоряжении материал для строительства этого нового мира был, к сожалению, неидеален. В этом и была проблема. Всякая всемирно-историческая личность ограничена необходимостью работать в рамках своей исторической действительности и подчиняться исторической необходимости, которая свойственна данному времени и месту. Это ограничение распространялось даже на Адольфа Гитлера. Трагическую дилемму, с которой сталкивается такая личность, он с горечью отразил в “Моей борьбе”:

“Один раз в течение большой исторической эпохи может случиться и так, что качества творца новой программы и качества крупного политика сочетаются в одном и том же лице. Но чем теснее сочетаются – в этом лице оба качества, тем большие препятствия встретит данное лицо на своем пум, поскольку оно будет выступать на политической арене. Такой политик работает не для того, чтобы удовлетворить меру понимания любого среднего мещанина, – такой деятель работает для воплощения в жизнь тех целей, которые пока понятны еще только немногим. Вот почему жизнь такого крупного политика протекает в обстановке горячей любви со стороны одних и горячей ненависти со стороны других. Протесты со стороны людей сегодняшнего дня, не понимающих великого значения деятельности этого человека, сливаются с признанием других, т.е. тех, кто уже понимает, что этот деятель работает и для будущих поколений.

Чем более великое значение имеет для будущего работа данного человека, тем меньше понимают ее современники, тем труднее борьба и тем реже успех. Лишь очень немногим деятелям, всего какой-нибудь раз в течение многих столетий, улыбнется счастье, и они на склоне своих дней быть может увидят первые проблески своей будущей бессмертной славы. В этих случаях перед нами марафонский бег истории. По большей же части лавровые венки возлагаются только на головы мертвых героев”[3].

При оценке такой всемирно-исторической личности было бы верхом самонадеянности и недомыслия полагать, что ей следовало действовать согласно требованиям иной эпохи, а не в соответствии с историческими императивами собственного времени. Государственный национализм был важнейшей составляющей исторического окружения Адольфа Гитлера. Он не стал обходить вниманием эту идеологию, несмотря на то, что она не соответствовала его идеалистичному мировоззрению, а решил использовать её как средство для достижения конечной цели – мира, в котором ей на смену придёт просвещённый расовый национализм.

Если бы Гитлер поступил иначе – если бы отказался принять людей и обстоятельства такими, как есть, и настоял, чтобы его последователи презрели окружающую действительность и пошли с ним прямо к этой цели, вместо того, чтобы постепенно вести их к свету путём, который им был уже отчасти знаком, – он мог бы удовлетвориться тем, что наперекор действительности сохранил “чистоту” идеи, но только ценой утраты всякой разумной надежды добиться своих целей при жизни. Он знал, что времени очень мало, и он не может позволить себе такой роскоши. В 1928 году он проникновенно скажет великому немецкому писателю Гансу Гримму: “Времени совсем не осталось, нельзя его терять!” [4]

Следует заметить, что Гитлер лицом к лицу столкнулся с проблемой провинциального госнацианализма на первых же шагах своей общественно-политической деятельности, которые описывает в “Моей борьбе”, в главе “Немецкая рабочая партия”. Впервые придя на собрание этой зачаточной группы, из которой позже выкует НСДАП, он вынужден был резко отчитать оратора, который поддерживал баварский национализм и ратовал за отделение Баварии от Германии.

Следующие тринадцать лет он почти ежедневно боролся за то, чтобы привести к единой цели разноголосицу партий и фракций, чья приверженность узким целям препятствовала их действенному сотрудничеству. Если потребовалась вся сила красноречивого внушения, чтобы склонить баварцев к совместной работе с пруссаками, то каковы были изначально шансы убедить, скажем, англичан и немцев – не говоря уже о французах, поляках или русских – что их самые жизненные интересы заключаются в отказе от индивидуалистской территориальной приверженности в пользу общей арийской расовой солидарности? Надо отметить, что Гитлер прилагал неустанные усилия к этой задаче, но препоны невежества, эгоизма и предубеждений – которые самозваные божьи избранники рьяно воздвигали, используя всё имеющееся у них влияние – эти препоны были слишком крепки.

Таким образом, с 1919 по 1939 год – то есть в период “инкубации” национал-социализма, когда он был ещё слаб – было совершенно необходимо, чтобы новое движение зародилось и крепло в лоне существующего национального сообщества, приготовленного историей к тому, чтобы сделать первые шаги к более широкому арийскому расовому национализму. При тех обстоятельствах немецкий национализм был несомненно верным – и единственно возможным – путём к цели, которую преследовал Адольф Гитлер.

Эту цель мы и должны исследовать, чтобы разобраться с вопросом, который рассматриваем. Ибо Гитлер не считал немецкий национализм самоцелью и даже не полагал своей конечной целью утверждение Германии в качестве господствующей мировой державы. В отличие от большинства немецких националистов, он видел в немецком народе исполнителя божественной миссии – миссии, которая выходила далеко за рамки обогащения и прославления самой Германии. В 1926 году он ясно выразил свою приверженность этой миссии:

“Кто говорит о высокой миссии немецкого народа на этой земле, тот должен понимать, что миссия эта может заключаться только в создании такого государства, которое будет видеть самую высокую свою задачу в сохранении и поддержке еще сохранившихся наиболее благородных частей нашего народа, а тем самым и всего человечества”[5].

Гитлер еще яснее подчеркнул всерасовый характер национал-социалистской цели, неустанно повторяя: “Сегодня мы сражаемся за будущее немецкого народа, завтра – за будущее нашей расы”[6]. И снова, рассуждая о необходимости широкого гуманистического образования для граждан будущего расового государства:

“Наша современная борьба есть борьба за тысячелетнюю культуру. Древние греки и древние германцы работали над одним делом. И мы никому не должны позволить теперь разорвать это расовое единство”[7].

Позднее Фюрер высказался ещё определённее:

“В новом мире, который мы строим, не будет иметь значения, откуда человек родом – из Норвегии ли он или Австрии – как скоро будут созданы условия для расового единства”[8].

По сути, совершенно замечательно, что перед лицом ярко выраженных местечковых национализмов, народившихся после Первой мировой войны, Адольф Гитлер не только утверждал осуществимость широкого расового национализма, но и отважился поднять этот вопрос перед широкими массами собственного народа, а в дальнейшем целенаправленно избрал эмблемой национал-социалистического движения символ, объединяющий всех ариев, а не специфически немецкую эмблему государственно-националистической традиции. Свастика обозначает “миссию борьбы за победу ариев»”, – ясно говорит Гитлер в “Моей борьбе”[9].

der-fuehrer-124

Можно привести много высказываний Гитлера, в которых он осуждает чужеродное влияние на жизнь немцев и которые иногда толкуют как проявление некоторой ксенофобии с его стороны. На самом деле в Германии накрепко засел лишь один чужеродный элемент – и это было еврейство. Когда Гитлер требовал лишить чужаков влиятельных постов в Германии, будь то формально германские граждане или нет, он имел в виду евреев и часто указывал на них явным образом. Например, в мюнхенской речи 29 ноября 1929 года он сказал:

“Национал-социалист никогда не потерпит, чтобы чужак – а это значит еврей – занимал положение в нашей общественной жизни… Национал-социалист никогда не потерпит, чтобы воспитателем немца был не-немец, чтобы учителями нашего народа были евреи”.

Далее, в “Двадцати пяти пунктах”, партийной программе НСДАП, пункты 4, 5, 6, 7, 8 и 23 требуют ограничить в Германии привилегии и деятельность “иностранцев” – но и здесь конкретное указание на евреев в пункте 4 проясняет, кем именно были эти иностранцы [10]. Ведь эта программа, например, не требовала ни вышвырнуть из страны орду бельгийских иммигрантов, ни пресечь ирландское влияние в немецком искусстве, ни вырвать немецкую прессу из рук шотландцев, ни положить конец финскому управлению финансами страны, ни посадить за решетку венгров за торговлю в Германии порнографией, ни даже ограничить датские спекуляции немецкой землёй. Во всех случаях нежелательный, чуждый элемент, о котором вёл речь Гитлер, принадлежал к одной и той же национальности – всё это были евреи, упоминались они явно или нет. У большинства других национальностей есть похвальное свойство, проживая в чужой стране, не лезть в её дела.

Ближе к завершению “Моей борьбы” Адольф Гитлер открыто подчеркивает свою точку зрения по этому вопросу:

“Наше движение должно открыть глаза народу также на положение чужих наций и суметь показать всему миру, где действительный враг. Вместо ненависти против ариев, от которых нас может отделять очень многое, но с которыми нас во всяком случае объединяет общность крови и общность культуры, наше движение должно направить всеобщий гнев против тех, кто является действительным врагом всего человечества и подлинным виновником всех страданий.

Но прежде всего мы должны позаботиться о том, чтобы по крайней мере в нашей собственной стране все поняли, где же действительный наш противник. Тогда наша собственная борьба станет лучшим примером и мы покажем другим народам дорогу, которая приведет к счастью всего арийского человечества”[11].

Гитлер питал особое расположение к другой великой арийско-германской братской нации, Англии, чьё будущее он неразрывно связывал с будущим Германии и чью военно-морскую мощь считал естественным дополнением к сухопутным немецким войскам на европейском континенте. Он утверждал, что для сохранения своей империи Англии необходимо иметь союзником сильную континентальную державу, такую как Германия, и впоследствии – с утратой всех, за малым исключением, британских колониальных владений – это утверждение оказалось пророческим. Гитлер по сути возлагал все свои надежды на мир в Европе на достижение в перспективе прочного и долговечного соглашения с Великобританией и сделал эту задачу краеугольным камнем всей своей внешней политики.

И хотя, к огромному несчастью всего арийского человечества, Адольфу Гитлеру так и не удалось достичь этого заветного соглашения, он не оставлял попыток его добиться, даже после начала боевых действий Второй мировой войны. Его категорический отказ, вопреки советам генералов, послать танковые войска для уничтожения британской армии в 1940 году у Дюнкерка можно расценить только как наищедрейший последний призыв, назло всем обстоятельствам, к примирению со своей расовой роднёй по ту сторону Ла-Манша – как венец самых искренних и неустанных попыток, которые когда-либо предпринимались руководителями мирового значения, положить основание прочной арийской солидарности и дружбе.

С другой стороны, совершенно верно, что Германия, в период между двумя мировыми войнами, имела столкновения интересов с некоторыми из её соседок, особенно с Францией, Чехословакией и Польшей. Едва ли было возможно провести национальное восстановление Германии, не вызвав при этом яростного сопротивления со стороны этих главных выгодоприобретателей по Версальскому договору. Ведь подавляющее большинство французов, поляков и чехов, а равно и немцев, питало сильные националистические чувства – в самом узком смысле – и было совершенно глухо к любым доводам, кроме одного, по любым вопросам, касавшимся отношений с Германией. Рассчитывая возвысить Германию настолько, чтобы она могла исполнить свою миссию по всеобщему возрождению арийских народов мира, Гитлер был обязан переступить, по крайней мере, через самых несговорчивых националистов из соседних Германии стран, и он понимал это с самого начала.

Однако, несмотря на это, Гитлер был готов идти на очень большие уступки, чтобы сохранить мирные отношения. Ему было чрезвычайно тяжело оставлять немецкое население Южного Тироля и Эльзаса-Лотарингии в составе, соответственно, Италии и Франции. Но он проявлял гораздо большую сдержанность в своих “националистических” порывах по этому поводу, чем большинство его соотечественников. Он обосновывал эти уступки долгосрочными расовыми задачами, тогда как его современники, стремящиеся к более узким националистическим целям, часто не были на это способны. Однако он не смог молчать, когда немецкое население под чешской и польской властью подверглось жестокому притеснению. Он заявил о своей решимости положить этим зверствам скорый конец и приступил к делу.

Действия Гитлера в отношении Чехословакии и Польши и его общие планы касательно немецкой экспансии на восток часто подаются “антифашистскими” пропагандистами как свидетельство общей репрессивной политики, направленной против славян. Это обвинение, конечно, нелепо, но даже некоторые национал-социалисты попались на его крючок. Это неправильное представление отчасти порождено смешением расового и языкового значений слова “славяне”. Среди множества народов, которые говорят – или некогда говорили – на славянских языках, присутствует целый ряд расовых типов. Так, например, значительная часть пруссаков, живущих между Одером и Эльбой, имеет славянские корни, потому что их предками были венеды. Хорваты тоже славянский народ, по крайней мере в языковом смысле, и Гитлер ценил их выше всех остальных народов– за малым исключением[12].

С другой стороны, многие номинально славянские народы Восточной Европы в расовом смысле совсем не арии: у них значительная примесь монголоидной крови из-за постоянных азиатских вторжений. Адольф Гитлер, как расист, явно был встревожен проникновением неарийской крови из-за восточных границ Европы, это не подлежит сомнению. Многочисленные монгольские и тюркские вторжения на протяжении столетий во многих случаях оставили неизгладимый след на местном населении – это просто бросалось в глаза.

himmler_hitler_steiner

Во время Второй мировой войны получил широкое распространение новый тип боевых действий. Диверсионная деятельность гражданских партизан – т.н. “подполье” или “сопротивление” – развернулась в масштабах, намного превосходивших таковые во всех предшествующих крупных войнах. Этому были две причины:

Во-первых, даже во времена ожесточённых религиозных войн Средневековья не было столкновений двух столь непримиримых идеологий, как национал-социализм и марксизм. Когда в ноябре 1918 года, Гитлер, ослеплённый ядовитым газом, лежал в госпитале померанского Пазевалька, до него дошли известия о марскистских восстаниях в Германии, которые подорвали военную мощь страны. Тогда он принял решение. Он поклялся, что не остановится до тех пор, пока целиком не искоренит всех носителей болезнетворной марксистской идеологии. Если национал-социалистская Германия одержит победу во Второй мировой войне, то марксизму в Европе будет положен конец, и марксисты повсеместно – от Вашингтона до Москвы – это понимали.

Повсюду в Европе, куда проник и где захватил власть марксизм, местное население, пережившее кровавый ужас большевизации, видело в немецкой армии свою избавительницу. В Прибалтике, на Украине и на Кавказе с приближением немцев подневольное население поднимало восстания против красных комиссаров. Коммунистическое руководство с отчаянием загнанных в угол бандитов прибегло к неслыханным зверствам, пытаясь помешать растущей солидарности немцев с народами, освобождаемыми от большевицкого господства.

Чтобы спровоцировать оккупационные немецкие войска на карательные меры в отношении населения, партизаны-коммунисты не гнушались и самыми зверскими методами. Они не только убивали неосторожных немецких солдат, но и при всякой возможности их похищали и подвергали немыслимым издевательствам, оставляя затем изувеченные трупы там, где их легко могли найти другие немцы. Немцы, в свою очередь, даже если бы смогли снести подобное без гнева, не могли себе позволить оставить виновников безнаказанными. Они брали заложников, и, когда партизаны совершали очередные убийства, этих заложников расстреливали. Подобное обращение разъяряло местное население, и их прежде дружелюбное отношение к немцам быстро улетучивалось. Именно этого, конечно, и добивались коммунисты-партизаны[13]. На их взгляд, чем более жесткие ответные меры им удавалось вызвать со стороны немцев, тем было лучше.

Во-вторых, партизанской деятельности способствовало практически повсеместное присутствие благодатного материала – марксистски мыслящего и совершенно равнодушного к страданиям, которое он своими действиями навлекал на головы сограждан – а именно евреев. Они представляли собой уже готовую подпольную сеть всемирного масштаба, и уж мотивации им точно было не занимать. Они отлично понимали, что – помимо справедливого возмездия со стороны немцев – если коммунистические режимы, установлению которых они способствовали и которые поддерживали, будут немцами уничтожены, то население этих стран, которое они прежде столь беспощадно преследовали, оставшись с ними наедине, раз и навсегда быстро и жестоко решит еврейский вопрос. Если партизанщина будет полностью подавлена, если Германия доведёт войну до победного конца и широкие слои, скажем, поляков узнают о бериевской расправе над польскими офицерами в Катынском лесу, то спустя 48 часов после вывода немецких войск из Польши в ней не останется в живых ни единого еврея[14]. И если немцы разгромят коммунистический режим в России и отдадут управление ею в руки русских патриотов, то ликующий народ по всей стране разожжет костры на площадях городов и весей и начнет поджаривать евреев.

У армии, которую постоянно донимают партизаны, выбор действий очень невелик: либо терпеливо сносить нападения, либо применять достаточно суровые меры, чтобы положить им конец. Советы всегда без колебаний выбирали последнее. При малейшем сопротивлении Красная армия обрушивала на головы населения такую жуткую и кровавую кару, что пережившие этот ужас впредь и помыслить страшились о каком-либо сопротивлении. Немецкая армия, которая не могла пойти на подобные меры и старалась придерживаться умеренного курса, тем самым неизбежно и очень сильно играла на руку евреям и марксистам.

Когда вспыхнула европейская война – точнее, с началом 22 июня 1941 года кампании против Советского Союза – национал-социалистская борьба приняла новое направление. До того времени национал-социалисткое движение ограничивалось пределами Великой Германии и было, как часто подчёркивалось в официальных заявлениях, “не для экспорта”. Теперь же, с расширением немецкой сферы влияния, молодое движение, призывавшее ариев к расовой солидарности, было вынесено за германские границы. Менее выраженным становился его местечково-немецкий характер, который был ему присущ в первые годы борьбы и последовавший за ними период национального единения, – характер, который, как мы указывали выше, был в то время совершенно необходимым, – и он начал приобретать новое, пан-арийское измерение.

По мере того, как всё более явной становилась долгосрочная расовая цель Адольфа Гитлера, стала возникать концепция Нового порядка. “Наша нынешняя борьба есть лишь продолжение на международном уровне той борьбы, которую мы вели на уровне национальном”, – отмечал он в то время[15]. “Основные идеи, которые послужили нам в борьбе за власть, оказались верными, и именно эти идеи мы применяем сегодня в борьбе, которую ведём в мировом масштабе”[16].

Гитлер предполагал, что поля сражений Второй мировой войны и борьба против большевизма станут цементом солидарности, который скрепит арийские нации Европы в большое органическое целое, и каждая из них войдёт в большую конфедерацию не как побитая собака, но с гордостью, рожденной из понимания, что они все до единой проливали кровь и сыграли свою роль в величайшей битве за свободу в истории Европы. Ибо всех, кто рисковал жизнью ради Европы, призовут строить новый, арийский порядок будущего.

В соответствии именно с этой идеей крупные добровольческие контингенты антикоммунистов из практически каждой европейской страны были включены в подразделения немецкой армии или СС или же им было позволено сформировать собственные боевые части, которые Германия затем обмундировала и вооружила. Десятки тысяч валлонов и фламандцев, датчан и норвежцев, украинцев и русских, голландцев и эстонцев – даже ирландцев – доблестно сражались за победу великого нового мировоззрения и его вдохновенного творца. Ибо граница, очерчивающая арийскую национальность, за которую они бились, была не географической, не языковой, и даже не границей местной культуры и традиций – то была кровная граница.

Именно в этом свете мы должны понимать истинное значение Ваффен- и германских СС и роль, предназначавшуюся этим двум органам в создании подлинного пан-арийского кровного братства, благотворные последствия которого ощущаются, вопреки всему, и до сего дня. В войсках СС участвовали добровольцы из всех арийских стран, и они были уникальны тем, что представляли собой первую конкретную попытку основать боевую силу на концепции расового, а не государственного, национализма. Действительно, подобная попытка не предпринималась никогда прежде в истории Запада.

waffen-ss

Гитлеровская концепция европейского единства ясно отражена как в его публичных речах, так и в частных беседах, не говоря уже об официальных высказываниях “Моей борьбы”. Это был не просто очередной грандиозный экономический, географический или политический замысел, – вроде тех, что обычно предлагаются в наши дни – но арийский расовый проект высочайшего уровня. Гитлер не предлагал произвольно уравнивать европейские расовые типы, а призывал к сознательному усилию по возвышению лучших расовых элементов Европы до ведущих постов в континентальной и мировой политике. “Все те, кто неравнодушен к Европе, могут принять участие в нашей работе”, — заявлял он, добавляя, что ради этой огромной задачи люди потянутся из Скандинавии, западных стран – и даже Америки – а также из Германии[17].

Не будучи первостепенным соображением, экономическая система при Новом порядке тем не менее представляла безграничные возможности, особенно малым европейским странам, и очень грубо её можно описать как подобие европейского общего рынка без международных банкиров. Новая система предполагала для Европы автаркичную экономику, которая не будет подвержена колебаниям международного рынка, что гарантировало бы условия для полной занятости и экономического роста.

Гитлер считал, что для достижения единства Европы необходима, во-первых, национальная инициатива одной мощной державы вроде Германии, чтобы преодолеть препоны эгоистичного, узколобого провинциализма, – примерно тем же, как Пруссия при бисмарковской политике “Крови и железа” возглавила объединение пребывавших в раздорах немецких государств, пока остальные лишь говорили о таком единстве. Только при подобном подходе была надежда осуществить монументальную задачу сплавления западной, центральной и восточной Европы в единое органическое целое.

В качестве второй необходимой предпосылки для европейского единения Гитлер предлагал всем германским народам континента сначала объединиться самим, чтобы “образовать ядро, к которому на федеративных началах примкнёт остальная Европа”[18]. Обсуждая эту тему с одним датским майором СС из дивизии “Викинг”, он сказал:

“Моя родина – одна из прекраснейших стран Рейха, но что она может сделать сама по себе? Что бы я мог предпринять, оставаясь австрийцем?

Я понимаю, что молодому голландцу или молодому норвежцу может быть нелегко, когда его призывают к созданию, под эгидой Рейха[19], общего соединения вместе с другими людьми германского происхождения. Но от них требуется не больше, чем требовалось от германских племён во время великих переселений. В те дни вражда была столь острой, что вождя германских племён умертвили члены его собственного семейства. И от стран, образовавших Второй Рейх, требовалось примерно то же, о чём мы просим сейчас и о чём мы не так давно просили австрийцев”[20].

Мы можем вполне оценить значение гитлеровского пангерманизма как части широкого пан-арийства, только если примем во внимание, что все страны западной Европы, практически без исключений, образовались в итоге великих арийских миграций, германского переселения народов: англов, саксов и ютов – в Англию; франков, бургундов и норманнов – во Францию; готов и ломбардов – в Италию; готов и свевов – в Испанию; не говоря уже о тех германских племенах, которые остались ближе прочих к своей изначальной родине и впоследствии образовали немецкие и скандинавские государства. При этом германское распространение как по восточной, так и западной Европе было столь обширным, что и по сей день многие люди, определяющие себя в языковом плане как латинцы, кельты, славяне, балты или финноугры, на самом деле в большой мере ведут своё происхождение от тех самых и других древнегерманских племён.

В исторической перспективе Адольфа Гитлера должно считать первым подлинным представителем политического расового национализма, или точнее – арийского расизма. “Если я возьмусь оценивать свою работу, – сказал он однажды, – в первую очередь я должен упомянуть о том, что поспособствовал победе идеи о первичности расы – в мире, который о ней позабыл”[21]. К некоторому сожалению, его пан-арийские цели действительно затмеваются более срочной задачей привлечения национальной энергии немецкого народа, без которой невозможно было эти цели воплотить; да, Германия и немецкий народ на самом деле сыграли исключительную роль в замыслах Гитлера – но то была не узкая роль, какой её иногда себе представляют.

Хотя национал-социализм глубоко обусловлен тем, что его доктрины, в некотором смысле, выражают внутреннюю природу одной конкретной расы – арийской, – требуется поистине широкий взгляд, чтобы охватить всё величие гитлеровского творения, чтобы разглядеть за его обычным националистическим обличьем вечный, вселенский смысл. По-моему, эту мысль очень хорошо выразила Савитри Деви:

“Идея национал-социализма по своей сути превосходит не только Германию и наше время, но и арийскую расу и вообще всё человечество, как и любую другую эпоху; в конечном счёте она выражает ту таинственную и неистощимую мудрость, согласно которой живёт и творит Природа: безличную мудрость первобытного леса, океанских глубин и сфер в тёмных просторах космоса; и Адольф Гитлер славен не только тем, что вернулся к этой божественной мудрости, но и тем, что сделал её основой практического курса возрождения всемирного масштаба …”[22]

Примечания:

[1] Колин Джордан, “Национал-социализм: философская оценка”, National Socialist World, №1 (весна 1966 г.), стр. 6

[2] Карлтон Д.Х. Хейс, “Эссе о национализме” (Нью-Йорк, 1926), стр. 6 и далее.

[3] Адольф Гитлер, “Моя борьба”, кн. I, гл. 8.

[4] Ганс Гримм, “Почему, откуда и куда?” (Липпольдсберг, 1954), стр. 14.

[5] Адольф Гитлер, “Моя борьба”, кн. II, гл. 2.

[6] Из речи в Брауншвейге 18 октября 1931 г.

[7] Адольф Гитлер, “Моя борьба”, кн. II, гл. 2.

[8] Заметки Бормана (Bormann Vermerke), ночь с 1 на 2 ноября 1941 г.

[9] Адольф Гитлер, “Моя борьба”, кн. II, гл. 7.

[10] Готфрид Федер, “Двадцать пять пунктов”, National Socialist World, №3 (весна 1967 г.), стр. 13-15

[11] Адольф Гитлер, “Моя борьба”, кн. II, гл. 13.

[12] Путаница, которую порождает использование терминов, имеющих и расовый, и лингвистический смысл, широко распространена. И термин “арий” попадает в эту категорию. Обычно мы ограничиваем его употребление расовым смыслом, если не сделана особая оговорка, а для лингвистических определений предпочитаем термин “индоевропеец”. Ариями мы называем те европейские народы, которым до сих пор в значительной степени присущи общие физические и психические генетические черты, унаследованные ими от говоривших на индоевропейских языках предков, которые населяли северную Европу в доисторические времена; а также некоторые другие европейские народы, которые родственны первым не в лингвистическом, а в расовом отношении.

По словам выдающегося антрополога Карлтона С. Куна:

“… индоевропейские языки некогда были связаны с единым, пусть и составным, расовым типом, и … этим расовым типом ранний нордический. Мы установили это, изучив скелетные останки народов, известных как носители этих языков точно или примерно во время их первичного распространения из нескольких центров …

… cлавяне, как и все другие говорящие на индоевропейских языках народы, которые нам удалось установить, изначально были нордичными… Однако славяне, мигрировавшие в южную Венгрию … смешались с местным низкорослым, широколицым и широконосым брахицефальным народом, который … происходил от центральноазиатских аваров”. “Расы Европы” (Нью-Йорк, 1939 г.), стр. 220-1

[13] На поздних этапах войны партизаны стали всё больше отходить от провокаций и заниматься “ликвидацией” местных антикоммунистов.

[14] Несмотря на поражение Германии и установление в Польше еврейско-коммунистического правления, поляки после войны кое-где всё же отомстили евреям. Как пример приведём истребление евреев в Кельце в июле 1946 г. Другим примером того же рода служит панический исход евреев из Венгрии во время антикоммунистического восстания 1956 года, которое было осуждено всемирным еврейством как “антисемитский заговор”.

[15] Заметки Бормана, полночь 2 ноября 1941 г.

[16] Там же, 19 ноября 1941 г.

[17] Там же, вечер 17 октября 1941 г.

[18] Заметки Бормана, вечер 22 февраля 1942 г.

[19] Отсюда явствует намерение Гитлера ассимилировать все германские народы континентальной Европы в одном государстве, или Рейхе. Чтобы подчеркнуть эту цель, Фюрер начал употреблять применительно к Рейху термины “Германский” и “Великогерманский”, вместо “Немецкий” и “Великонемецкий”. В остальных случаях он просто использовал ради удобства универсальное слово “Рейх”.

[20] Заметки Бормана, вечер 22 февраля 1942 г.

[21] Там же, ночь с 21 на 22 октября 1941 г.

[22] Савитри Деви, “Молния и Солнце”, National Socialist World, №1 (весна 1966 г.), стр. 61

Источник: Adolf Hitler – German nationalist or Aryan racialist? by Matt Koehl

Реклама

1 комментарий

    Trackbacks

    1. eRebus Texts

    Добавить комментарий

    Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

    Логотип WordPress.com

    Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

    Фотография Twitter

    Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

    Фотография Facebook

    Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

    Google+ photo

    Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

    Connecting to %s

    %d такие блоггеры, как: