Вера будущего.

Мэтт Кёль

adolf-hitler

Тем, кто достоин Его.

 

«Wir sind nicht die Letzten von gestern,
sondern die Ersten von morgen.»

Sündermann[1]

I. Идея и цивилизация

ЛЮБАЯ великая культура, любая великая цивилизация – вообще всякий значимый человеческий порядок – имеет главную идеологию или миф, который служит этому порядку эмоциональным, надрассудочным основанием. Жизнь и судьба культуры неотделима от подобной центральной идеи. Она играет роль центра притяжения, который в живой культуре обеспечивает единство политического, религиозного и культурного выражения.

Примеров множество. В древнем Египте своеобразная концепция “ка” обрела культурное воплощение в строительстве пирамид. Схожим образом, совокупность даосизма, конфуцианства и буддизма сформировала духовное ядро традиционной китайской культуры, культура японцев вращалась вокруг синтоизма, а ислам породил в Средние века духовную атмосферу для культурного расцвета на Ближнем Востоке. У индоевропейцев была ведическая традиция, которая легла в основу утонченной индусской цивилизации, а судьбами древних Эллады и Рима повелевал пантеон классических богов и героев.

Что касается Запада, не избежать вывода, что душой этой культуры является христианское мировоззрение[2]. Ведь даже её символом выступает устремлённый ввысь готический собор. Западное искусство, архитектура, музыка, литература и философия целиком пропитаны духом христианства. Величественные фрески Микеланджело, многоголосные ритмы Вивальди и Баха, литературные шедевры Данте, Чосера и Мильтона, философия Фомы Аквинского, Канта и Гегеля – за всем этим безошибочно распознаётся на культурном горизонте тяжёлый фон христианства.

Даже такие столпы, как Шекспир, Рембрандт, Моцарт, Бетховен, Вагнер и Шопенгауэр – и даже Вольтер и Ницше! – чей творческий дух значительно выходил за пределы церковной догмы, даже на них повлияло неизбежное присутствие христианской идеи как культурного факта. И даже когда утверждают, что произведения этих умов никак не связаны с христианским вероучением как таковым и черпали своё вдохновение целиком из других источников, именно факт, что к подобному доводу вообще прибегают, служит самым несомненным свидетельством того, что христианство действительно является мифом западной культуры, центральной идеей, вокруг которой вращается всё культурное выражение. Ведь даже несмотря на то, что его основополагающие принципы развенчаны и в них более не верят, оно по-прежнему определяет культурную обстановку и служит опорным центром, от которого отталкиваются мысль и действие.

Не лишено значения, что два главных языка западной мысли, немецкий и английский, оформились в своём современном виде благодаря переводам христианской Библии; что главным назначением первых западных университетов было преподавание христианской теологии; и что естествознание, область, которая настолько исключительно пленяет арийский интеллект, обязано своему неприметному появлению спокойному и добросовестному изучению мира христианского творца. Всё это красноречивое свидетельство тому, что христианство действительно образует духовную матрицу, средоточие западной культуры.

II. Христианство и Запад

Когда христианство в своей никейской форме впервые объявилось среди германских народов Северной Европы, будущие основатели Запада встретили новое учение с немалой подозрительностью и далеко не восторженно. Их собственные местные боги и вера были им ближе и привычнее, чем это диковинная, привезённая с Востока новинка. Даже приобретя, во время своего странствия из Иудеи, эллинистические и римские черты, христианство, будучи по своей сути восточным, семитским учением, оставалось глубоко чуждым характеру и нраву гордого тевтона. Душа наших древних предков воспринимала само понятие о первородном грехе как нелепость и извращение, и точно так же призывы к пацифизму и самоотречению считались унижающими свойственное им от рождения достоинство.

Прирождённая религиозность, или Frömmigkeit, этих людей Севера составлялась из таких ценностей, как личная честь и верность, открытая мужественность, храбрость и героизм, искренность, правдивость, рассудительность, чувство меры, уравновешенность и самообладание, которые сочетались с гордостью своей расой, пытливостью ума и глубоким уважением к миру природы и его законам – качествам, свойственным мировоззрению, которое первые христианские проповедники нашли несовместимым с их собственным учением и впоследствии осудили как язычество.

Но если эти древние тевтоны и не проявляли особого желания обратиться в новую веру, то и неуживчивыми они также не были. Выказывая в подобных вопросах характерную нордическую терпимость, они были вполне готовы позволить иностранному богу сосуществовать с природными божествами их народа.

Однако со своей стороны это незваное новое учение, подталкиваемое неведомым здесь прежде семитическим духом ненависти и нетерпимости, стало теперь требовать устранения всех конкурентов, настаивая, чтобы дань уважения отдавалась лишь одному ревнивому богу, бывшему племенному божку иудеев Яхве, или Иегове, и его сыну. Чуждое в своей доктрине Учение Любви теперь сочло необходимым для достижения своих целей применить столь же чуждые методы. Вооружившись мечом и прибегнув к массовому истреблению, христианизация пошла семимильными шагами по тем краям, где прежде не преуспела в мирном убеждении. Таким, например, образом кроткое милосердие христианского спасителя было явлено саксам Видукинда и норманнам Олафа Трюггвасона. Несмотря на лицемерие и очевидную противоречивость, метод, тем не менее, оказался действенным, и в итоге вся Европа досталась христианству.

*     *     *

Было бы, однако, ошибкой полагать, что христианство победило одной лишь силой и жестокостью. В распространении своего учения и осуществлении, как оно считало, своей священной миссии, христианство проявляло чудесную гибкость и умение приспосабливаться. К примеру, оно было не прочь принять и приспособить для своих целей, если находило это целесообразным, отдельные аспекты древнего язычества, особенно те из них, которые прочно укоренились в народной жизни наших древних предков. Это не только способствовало обращению, выгодно оттеняя христианские представления в глазах потенциального нордического адепта, но также помогало привести к большему послушанию и повиновению тех, кто уже был обращён.

Такая политика стала особенно поощряться в правление папы Григория. Присваивая прежние священные языческие места, на них возводили новые часовни, церкви и усыпальницы. Йоль, северный праздник зимнего солнцестояния своевольно назначили официальным днём рождения христианского спасителя. Весенний праздник пробуждения природы и богини Остары превратился в день воскресения Христова, или Пасху, следующую за иудейским Песахом. Праздник летнего солнцеворота переделали в рождество Иоанна Предтечи, отмечаемое традиционными обрядами огня и воды. Подобным же образом были присвоены и видоизменены и прочие древние празднества: праздник Майского древа превратился в Пятидесятницу; кельтский праздник Самайн стал Днём всех святых, а период весеннего прибавления дня сделался у христиан Великим постом.

Однако, христианство не ограничивалось адаптацией одних только священных дней, но также применяло её к языческим божествам, обычаям и символам. Например, разнообразных богов и героев дохристианской эпохи заменили множеством святых и ангелов, не говоря уже о демонах. Ритуальное окропление младенцев стало частью обряда крещения, к тому же новое вероучение вскоре обнаружило полезные свойства “святой” воды. Схожим образом из прежнего языческого быта были практически в неизменном виде заимствованы украшения из вечнозелёных растений и обычай на Рождество подсвечивать деревья. Даже сам крест заимствовали из дохристианских источников, заменив им прежнюю эмблему веры, изображавшую рыбу, голубя и звезду, и, когда его впервые ввели в ранней Церкви, это вызвало немало огорчения и споров!

Итак, вдобавок к эллинистическим, римским и вавилонским элементам, уже наслоившимся на первичное еврейское ядро, в эту духовную смесь была теперь введена нордическая составляющая – так появилось средневековое христианство. Однако все эти добавления затронули и видоизменили главным образом внешнюю сторону вероучения, внутреннее же его наполнение сохранило свою по преимуществу восточную, семитическую суть. Если новая вера и не была столь узкоплеменной, как её иудейский родитель, то это было связано с тем, что на неё возлагалась задача уравнивать неевреев. Ведь будучи сначала исключительно еврейской сектой, она – по настоянию бывшего фарисея Саула-Павла – стала универсальным вероучением, нацеленным на арийский мир и отрицающим силу всех расовых, этнических и личных различий.

И вот так из этого чужеродного зачатка возникла вера, сформировавшая духовную матрицу Западной культуры.

III. Закат христианства

Христианизация арийских народов Северной Европы имела одно долговременное последствие. Она породила внутреннее напряжение, беспокойство, тревогу, которая отчетливо присуща западной культуре с самого её зарождения. Вся история Запада сопровождается душевной борьбой, которую остро ощущали наиболее чуткие сердца расы и которая была вызвана противоречием между ценностями и догматами восточной / семитической системы веры с одной стороны и естественным религиозным чувством нордического / арийского человека с другой. Первые составляли идеологическую матрицу культуры, но именно второе сообщало ей творческое вдохновение, божественную искру. И действительно, высочайшие взлёты Западной культуры как проявления арийского гения – выражались ли они в христианской форме или помимо неё – случались скорее вопреки ограничениям церковной догмы, чем согласно ей. Свидетельством этому творчество Данте, Чосера, Спенсера, Шекспира, Мильтона, Гёте, Шиллера, Шелли, Вордсворта, Китса, Байрона, Леонардо, Микеланджело, Рафаэля, Боттичелли, Дюрера и Рембрандта в не меньшей мере, чем Вивальди, Баха, Генделя, Гайдна, Моцарта, Бетховена, Вагнера и Брукнера.

Как мы видели, внешний характер христианства подвергся глубоким изменениям, и оно преобразилось из маленькой еврейской секты в мощную религию Запада. Средневековый институт рыцарства с его утончённым кодексом чести – который, несмотря на христианское обличье, отражал в большей мере дохристианские мировоззрение и нравы – был порождён именно этим процессом и в Средневековье служил modus vivendi противоположным духовным интересам. Так, путём обоюдного приспособления сдерживалось основное противоречие. И всё же, как бы ни приспосабливалось общество, внутри культуры скрывалось беспокойство, порождаемое чужеродной идеей.

Общественная и интеллектуальная реакция на это внутреннее напряжение была различной. Например, короли, императоры и другие светские правители обычно относились к нему с циничной отстраненностью, приспосабливаясь или же оказывая сопротивление в зависимости от политической необходимости.

С другой стороны, среди учёных и мыслителей были такие, кто, подобно Джордано Бруно, открыто восставал против церковной догмы. Однако чаще всего шевеление этого беспокойства проявлялось в осторожных попытках перенаправить христианскую доктрину в русло внутренней арийской религиозности. Это особенно характерно для мистиков Средневековья, таких как Скот Эригена, Амальрик из Бена и Майстер Экхарт, которые – выходя за рамки церковной теологии – обращались в поисках царствия Божьего в глубь своей души и к самой Природе.

Однако лишь с расцветом Возрождения явилось самое значительное движение, бросившее вызов церковной доктрине, движение, которое, по сути, запустило необратимую цепочку событий, приведшую в итоге к развенчанию этой самой доктрины как основной идеи культуры. И вот впервые прометеев дух сумел вырваться из церковного шаблона. Искусство стало выражать не бесплодное семитское мировоззрение, но чувства северной расовой души – то был величайший прорыв, с которым творческая энергия шагнула за пределы мифических предписаний культуры. Новые открытия наук о живой и неживой природе поставили под сомнение всю иудеохристианскую космологию. Начались плавания за неведомые моря.

Но, вероятно, самым революционным открытием того времени стало изобретение Иоганном Гуттенбергом “подвижных” букв, что позволило гораздо шире распространиться знанию – знанию, отличному от одобренного церковью, знанию, которое выходило за пределы основной идеологии культуры.

*     *     *

Самым важным следствием изобретения Гутенберга стала протестантская Реформация, которой оно поспособствовало и на развитие которой оказало огромное влияние. До появления Мартина Лютера средоточием христианской власти было папство, чьё слово в вопросах веры и догматов было неоспоримо. Теперь, с великим расколом в христианском мире, церковной власти был брошен прямой вызов. Разумеется, ни сам Лютер, ни прочие раскольники не намеревались подорвать или уничтожить христианскую веру, скорее наоборот. Они лишь хотели её реформировать. И всё же, бросив вызов объединяющему христианский мир институту и вызвав раскол в рядах христиан, они непреднамеренно позволили неверию проникнуть внутрь самого христианского мифа.

В качестве альтернативы папскому авторитету в религиозных вопросах Лютер предложил авторитет Библии, и, рассчитывая использовать изобретение Гутенберга, взялся за грандиозный труд – перевод тёмных еврейских писаний на немецкий язык – к неизбывному несчастью христианства. По иронии, в поисках духовной свободы Великий реформатор отверг деспотизм папства лишь ради того, чтобы принять тиранию Торы и древнееврейских пророков. Сокровенные тексты, хранившиеся на заплесневелых полках за стенами монастырей и доступные только священникам и теологам, стали теперь принадлежать всем. И теперь, вместо единственного авторитета в толковании христианства, авторитетом стали все – и никто. Это могло привести лишь к одному – противоречиям и неразберихе.

Последствия этого для проницательных умов были, конечно, потрясающими. Ведь теперь стало возможным – в лучшей талмудической манере – доказывать взаимоисключающие точки зрения на основании одних и тех же семитских текстов. Более того, критическое изучение библейской литературы пробудило серьёзные сомнения в истинности и достоверности самих этих текстов, не говоря об особом складе ума их многочисленных авторов. Впервые восприимчивые умы смогли наблюдать очевидное противоречие между эмпирической действительностью и тем, что выдавалось за священное писание.

Постепенно созрело внутреннее осознание, что ущербна сама вера, и творческий гений начал поиск вдохновения и направления за пределами идеологии Церкви. Даже в тех случаях, когда художественное выражение по-прежнему облекалось в христианские мотивы, как, например, в работах Баха, Корелли и Рубенса, в нём говорил дух жизни, который явно был вне-христианским и принадлежал к религиозному порядку, выходившему за пределы церковной догмы. И даже Контрреформация и вдохновлённый ею стиль поддались растущему скепсису. Традиционная вера пошла на убыль, и арийский творческий гений начал всё чаще искать божественное в других направлениях. Философия, которая уже давно отмежевалась от теологии, вела независимый поиск истины на интеллектуальном уровне; а в искусстве шёл поиск всё новых форм выражения, побуждаемый неудержимым внутренним напряжением и проявившийся в череде художественных стилей. Так, барокко, исчерпав все свои возможности, уступило рококо и классицизму, которые в свою очередь сменились романтизмом прошлого столетия и позже импрессионизмом, вслед за которым наступила эпоха модерна, которая и завершает историю Запада.

*     *     *

Христианство достигло сегодня своей конечной стадии. Его основополагающие убеждения более не состоятельны ни с духовной, ни с научной точки зрения. Успехи арийской науки навсегда разнесли в прах древние еврейские мифы. Церковные эдикты не могли вечно подавлять совокупное влияние таких умов как Коперник, Галилей, Кеплер, Ньютон и Дарвин. Когда, например, церковная догма настаивала на том, что Земля является центром вселенной, а научное исследование показывало иное, Арий, в силу внутренне присущей ему тяге к истине, был вынужден принять выводы науки и отвергнуть догму. В итоге со временем им были поставлены под сомнение и все остальные аспекты некогда неприкосновенной системы верований.

Для современной Церкви это представляет неразрешимую дилемму. Чем сильнее она привержена своим основополагающим доктринам, тем нелепее те выглядят и тем скорее им наступит конец. С другой стороны, если она рискнёт согласовываться с открытиями науки, иначе толкуя и определяя свои главные догматы, то тем самым автоматически потеряет свою моральную позицию и само основание выступать в качестве арбитра истины.

Христианство как господствующая идеология Запада фактически изжило себя. Оно исчерпало все свои исторические возможности. Оно утратило эмоциональную, мифическую, направляющую силу, необходимую для руководства духовной жизнью культуры. На поверку оно представляет собой иссякшую культурную силу, более неспособную успешно адаптироваться к новым органическим реалиям.

Всё это наглядно проявляется в пустоте и бесплодии современного культурного выражения – отражающей отсутствие всяких духовных ценностей – а также в секуляризации христианской идеи до либеральной демократии и марксизма. Особенно это заметно в самообесценивающем течении экуменизма и межрелигиозном / межконфессиональном диалоге, которые представляют собой совершенно ясное признание христианством своей несостоятельности и неспособности более предложить что-либо существенное. Ведь если Церковь допускает, что её доктрины равноценны убеждениям тех, кто в эти доктрины не верит, какой тогда смысл быть верующим?

Не лишено значения и то, что, в то время как влияние христианства на Западе убывает, оно, просто в силу демографического превосходства небелых, завоёвывает их души и распространяется среди них. Так происходит не только по преимуществу в Южной Америке, но и в Африке, а также в некоторой мере и в Азии. Эта тенденция, конечно, не ускользнула от внимания Церкви, и она – приняв льстивый межрасовый тон и стараясь оторваться от своего исторически западного окружения – решила сделать христианство привлекательным для цветного мира, избрав его главным объектом своих интересов и участия. Однако, отрекшись от своей западной роли, христианство предрекло конец самому себе как культурной силе. Итак, что бы оно традиционно ни значило для прежних поколений европейцев и североамериканцев, всё это теперь в прошлом.

Следовательно, было бы ошибкой полагать, что иудеохристианская идея способна хоть чем-то посодействовать белым людям в их сегодняшней борьбе за выживание, что она способна хоть как-то разрешить жизненные нужды и заботы вымирающего арийского населения планеты. То, что существует сегодня под именем христианства – кроме отдельных ностальгических, реакционных попыток тех, кому в этом мире нестерпимы неопределённость и личная незащищённость, оживить его исторический труп – есть не более чем окаменелый формализм и бесплодный номинализм, лишённый подлинной жизнеспособности и наполнения, а это говорит о ничтожной значимости данной идеологии в сегодняшнем обществе. Ибо перед лицом современных реалий христианскому мировоззрению более нечего сказать. Оно сыграло свою историческую роль и теперь отмирает. В лучшем случае оно бесполезно. В худшем – оно заклятый враг, смертельная угроза для арийской расы и её выживания.

Могут обоснованно возразить, что худшие последствия такой идеологической и духовной ошибки до Второй мировой войны были гораздо менее заметны. Но обстоят ли дела так же и сегодня, когда мы отчетливо видим конечные следствия той ошибки? Уже больше тысячелетия христианство монопольно выступает как самопровозглашенный хранитель духовного и нравственного здоровья целого культурного порядка, и разумно предположить, что оно принимает на себя сопутствующую этой роли ответственность. Каковы же плоды его духовного правления? Мы видим их повсюду вокруг. Это симптомы больной цивилизации: упадок, вырождение, безнравственность, продажность, загрязнение среды, эгоизм, гедонизм, материализм, марксизм и, наконец, атеизм. Да, атеизм. Истребив всякую естественную религиозность, обитавшую прежде в сердцах нашего народа, и подменив её чужеродными мифами и суевериями, оно несёт сегодня всю тяжесть ответственности за то, что ослабла способность нашего фолька к духовным убеждениям.

Могут возразить, что и сама Церковь выступает против всех упомянутых изъянов. Прошу прощения, но нельзя же так просто уклониться от ответственности за то, что выдавалось за водительство духом божьим. Короче говоря, вот они, настоящие плоды её земного правления.

Так что Арий, с присущим ему духом Прометея, должен вести поиск в других направлениях.

IV. Сумерки Запада

Как мы видели, главная причина упадка Западной цивилизации заключена в крахе его центральной идеологии, или мифа, который лежал в её основании. Как только догмы господствующей веры были основательно поставлены под сомнение и оспорены – что было неизбежно, учитывая с одной стороны нелепые утверждения христианской доктрины, а с другой стороны присущее Арию стремление к истине – лишь делом времени стало и развенчание всего культурного порядка, который на эту веру опирался.

С утратой веры в свою руководящую идеологию, то есть с отмиранием христианства, Запад утратил веру в себя, и его смерть сделалась неизбежной. Ибо христианское мировоззрение проникло в самое сердце и душу Запада, пронизав его искусство и культуру. Не случайно, например, в былые времена выражение “христианский мир” было синонимом Запада.

Культуры живут и умирают вместе со своими богами. То, что бог Запада должен умереть, было предопределено с самого начала, и именно в таком смысле должно понимать знаменитое высказывание Ницше. Ведь разве мог привозной ближневосточный бог постоянно удовлетворять подлинные духовные нужды Ария? Яхве-Иегова сумел убить Зевса и Юпитера, Одина и Тора. Но разве мог он вечно выдавать себя их детям за настоящего отца?

Если оставить в стороне все недолговечные попытки религиозного возрождения, мы ясно увидим, что культура Запада дошла сегодня до практического неверия и атеизма, что отражается во всех сферах современной культурной жизни. Атональность и засилье чуждых ритмов в музыке, бесформенность и невменяемость в живописи и пластическом искусстве, низкопробность и вульгарность в литературе и на сцене, бессодержательность и уродливый гротеск в архитектуре – всё это тревожные признаки пустоты и бесплодия, дезориентации и потери направления, отсутствия ценностей, стандартов и этоса, оживляющего художественное выражение.

Однако именно из современной технологии – выполняющей чисто утилитарную функцию в бездушном, материалистичном обществе производства и потребления, вместо того, чтобы служить высшей культурной цели – со всей определённостью явствует, что Западной культуре больше сказать нечего. Запад как культура исчерпал все свои исторические возможности; у него нет нового направления, в котором он мог бы пойти. Это, конечно, не значит, что и сам Арий утратил творческие способности. Но его гений и таланты должны теперь находить выражение в пост-Западном контексте. Западная цивилизация не способна на возрождение. Она выработала, истратила свой потенциал и уничтожила свою единственную надежду на возрождение, и ей остаётся теперь лишь погрязнуть в упадке и умереть. Старый порядок обречён.

Окончательное крушение Запада не просто неизбежно – оно исторически необходимо, чтобы мог возникнуть Новый порядок. Ибо только новая формация может дать Арию возможность расового спасения. Итак, эта цивилизация обязана сгинуть, чтобы на её обломках смогла вырасти новая, более великая культура. Вот на что указывают события современности. Вот какова железная воля истории.

V. Трагедия 1945 года

Падение Берлина под натиском восточных орд в 1945 году представляет собой поворотный пункт мировой истории. Очень немногие пока осознали его истинное значение, хотя многими обсуждались гипотетические последствия иного исхода того судьбоносного противостояния.

События 1945 года стали, по сути, финальной сценой великой трагической драмы, которая началась 20 апреля 1889 года, когда в наш мир явился один выдающийся человек, чтобы возвестить о начале второй половины человеческой истории. Но хотя рождение этого исключительного человека обозначило начало новой эпохи, его земной труд был ограничен обстоятельствами Старого порядка. Именно это и привносит элемент трагедии. Ибо он явился в мир на изломе истории, в период, когда один порядок умирает, а другой ещё не родился, что и предрешило судьбу всех его великолепных начинаний и лишило его возможности воплотить свою Идею в течение жизни.

Вероятно, одной из самых ироничных шуток истории было то, что именно Адольф Гитлер, отец новой эпохи, предложил Западу последнюю возможность возрождения и обновления. Наполнив старую цивилизацию новым духом и взяв под защиту её главные институты, как предлагал Фюрер, была возможность продлить историческую жизнь Старого порядка, вероятно, даже на тысячелетие. Однако этому не суждено было случиться. Разложение зашло слишком далеко. Занемогший Запад в бреду оттолкнул руку, которая одна только могла спасти его от надвигающейся смерти.

Однако, помимо этого, противоречия между ценностями Старого и Нового порядков были попросту слишком велики. В конечном счёте, эти ценности были взаимоисключающими. Таким образом, Вторая мировая война была, по сути, “войной против Запада”, в чём обвиняют национал-социализм его критики. Она представляла собой титаническую битву между Старым и Новым порядками. К несчастью, хорошо укрепившиеся силы Старого порядка – даже пребывая в упадке и предсмертном состоянии – оказались в тот момент неодолимыми для нарождающегося Нового порядка.

Здесь должно заметить – и это не лишено значения, – что Третий Рейх, временное государство Нового порядка, сам был тяжело и смертельно заражен идеями и элементами, которые унаследовал от Старого. Новое не до конца изжило Старое. Для этого у него фактически не было времени, ведь оно едва народилось. Сам характер его введения, который диктовала политическая и общественная обстановка в Германии того времени, предполагал постепенный, эволюционный переход от Старого к Новому, а не насильственный переворот, который был бы и неосуществим, и неоправдан при имевших место исторических обстоятельствах. Как следствие, однако, мы видим, что к началу в 1939 году мировой войны, старое мышление, старые взгляды, старые привычки и старые интересы по-прежнему довлели во многих кругах немецкого общества. Новые были ещё слишком слабы. На внедрение необходимых радикальных перемен не было отпущено времени даже одного поколения, и в итоге новое мышление и новые взгляды, которые могли бы послужить дополнительным подспорьем революционному боевому духу и тем самым привести к иному исходу, так и не смогли развиться в полной мере.

Итак, исход этой драмы не мог быть иным. Судьба выбрала время и место и расставила декорации, и события потекли предопределённым путём. И всё-таки даже эта катастрофическая трагедия, главный герой которой вместе с его народом-мучеником были принесены в жертву, была исторически необходима по двум причинам:

  • во-первых, Старому порядку в итоге был нанесён решающий удар, смертельный удар, от которого он уже никогда не сможет оправиться и который неизбежно приведёт к его исчезновению со сцены мировой истории; и
  • во-вторых, она расчистила горизонт и помогла новому Движению избавиться от последних ограничений, запретов и привязанностей Старого порядка, тем самым позволив ему обрести свободу, необходимую для выполнения его революционной миссии. Это особенно важно иметь в виду, поскольку 1945 год был не только переломным моментом мировой истории, но также и великим рубежом для самого Движения. Преимущественно политическая и военная стадия его развития переросла теперь в духовный, даже религиозный этап.

В военном и политическом смысле национал-социализм был полностью разгромлен в 1945 году. Если бы он являл собой лишь политическую или военную структуру, то не смог бы пережить такого крушения. Однако Идея Адольфа Гитлера была шире любой политической или военной идеи. В первую очередь она была духовной, а духовные идеи нельзя сломить одной только грубой силой или военными методами. Но единственными средствами, которые Старый порядок имел в своем распоряжении, были только военная мощь и физическое насилие, нравственно и духовно он был банкротом. Поэтому его внешняя победа над национал-социализмом обернулась на деле чем-то совершенно иным. Ибо в этой борьбе Идея нисколько не утратила своей цельности – своей внутренней сути – но осталась несломленной в духовном смысле и лишь ожидала подходящего времени, чтобы проявиться вновь. Более того, именно в этой жизненно важной области она сделалась еще сильнее, чем когда-либо прежде. Она сбросила оковы разного рода соображений целесообразности, например, политических, и полностью освободилась для того, чтобы следовать своему высокому предназначению. В горниле величайших страданий и тягот родилось Движение – внутренне очищенное, с более совершенной верой, укрепленное, закалённое и бесконечно более сознающее свою святую миссию на этой земле.

Продвигаясь теперь всё дальше в будущее, мы начинаем различать слабые очертания великого замысла: Адольф Гитлер и его народ должны были пожертвовать собой, чтобы чудесная новая Идея могла однажды возродиться в высшей своей форме и стать великим маяком и символом для всего теснимого арийского человечества. В этом и заключались цель и смысл их героической, олимпийской борьбы. Именно на этом священном основании, выкованном и освященном в пламени величественной трагедии, должно созидаться обновлённое Движение, вечно наполняя смыслом драгоценную кровную жертву миллионов мучеников, лучших представителей человечества, которые пали с верой в новую эпоху в своих сердцах.

VI. Мировоззрение Новой эпохи

Сегодня мы являемся свидетелями смертных мук цивилизации. Весь порядок рушится. Старое нельзя восстановить. Оно обречено.

Неразбериха и неопределённость, которые мы наблюдаем, – всего лишь прелюдия к полному хаосу и агонии, которые ещё впереди. Когда схлопывается яркая звезда цивилизации, она порождает духовную чёрную дыру, которая действует так же ужасающе, как и материальная. Анти-дух, можно сказать, сжимает всю духовную реальность в ничто. Не остаётся ни цели, ни смысла, ни ценностей, ни стандартов, ни принципов, ни корней, ни направления, ни идеалов, ни правды, ни чести, ни красоты, ни качества, ни порядка, ни богов – ничего. Избежать всепоглощающего водоворота разрушения может только то, что способно отстраниться от старого мира и вырваться за пределы его чудовищного притяжения.

В последнюю категорию входят все те, кто духовно отчуждён, кому так или иначе удалось найти путь к новому миру. В воздухе витает мрачное отчаяние, отчаяние, которое не просто отражает утрату веры в тот или иной правящий режим или общественную систему, но касается всех сторон жизни и существования. Люди страстно желают во что-то верить, люди требуют чего-то, что будет их направлять и придаст смысл их жизни. Чуткие умы ищут цель и направление, опору в новой вере взамен той, что была безнадёжно и безвозвратно потеряна.

Но где эта идея и эта вера?

Как отмечалось, уже более тысячелетия Арий страдает от духовного напряжения, вызванного вторжением чуждой идеологии в мир его естественной мысли, и этот процесс с самого начала искажает культуру Запада и препятствует выполнению его высшей миссии. Новое вероучение не только навязало Арию против воли свою неправдоподобную космологию, но и принудило принять систему смыслов и целей, которая фактически объявила войну естественному порядку и его вечным законам. Бога оторвали от его творения; сама Природа попала под подозрение; дух заставили враждовать с плотью; человека объявили изначально и безнадёжно грешным; Бог сделался внешним объектом – далёким и своевольным деспотом, которого человек обязан страшиться и перед которым должен раболепно пресмыкаться. Бог, однако, мог быть добрым и великодушным: говорили, что он согласился не терзать и не мучить человека целую вечность (как сначала планировал), если тот в свою очередь согласится на ритуальное искупление посредством одной из трёх его ипостасей. Разумеется, что ответственное, достойное поведение очерняли, а прощение милостью божьей превозносили.

Более чем тысячелетняя озабоченность религии Запада спасением индивидуальной “души” при полном равнодушии к расовому вопросу привела к самым катастрофическим последствиям. Она не только поощряла вопиющую духовную мелочность и эгоизм, но наносила ещё более пагубный ущерб. Придав личному спасению высшую важность, она тем самым низвела благополучие родни человека – его народа и расы – до чего-то второстепенного. Сообщество верующих – красных и жёлтых, чёрных и белых – в глазах отцов Церкви было ценнее, чем подлинная общность по крови и плоти, любовь к которой осудили как разновидность “идолопоклонства”. Поэтому духовную суть Ария надолго замариновали в моральном рассоле из кротости, покорности, непротивления злу и любви к врагам.

Наконец, ко всем упомянутым мерам морального разоружения добавили ещё иудопоклонство: чад дома Израилева избавили от всего перечисленного, так как Избранных не следует беспокоить совершенно излишними ограничениями. Современная обстановка представляет собой конечный результат этого исключительного вероучения.

*     *     *

Мировоззрение будущего в корне отличается от иудеохристианских взглядов. Оно будет исходить из совершенного иного представления о человеке и его назначении.

Оно будет в первую очередь опираться на глубокое уважение и почтение к Природе (которую понимает как вневременный порядок без начала и конца, подверженный, тем не менее, непрерывному изменению и циклическому обновлению и в своей совокупности единосущный с божественным), к которой относится как к субъекту, а не объекту.

Оно полагает человека частью Природы и стремится вернуть естественным законам надлежащее место в делах человека, тем самым возобновив священную связь между человеком и Природой, связь, которая была уничтожена семитической идеологией.

В то же время оно заявляет, что сознательный Арий не может быть отделён от божественного; что его бог обитает не в каком-то ином мире, а пребывает в пределах его сердца; и что подлинная религиозность проявляется в почитании, а не в страхе.

Тем самым оно снимает с его плеч тяжёлое бремя первородного греха и вины и кладёт предел его унижению перед Всемогущим, провозглашая его славное благородство. Оно восстанавливает исконную целостность человека, ибо в его представлении между телом и душой не может быть раскола. Наконец, оно несёт с собой утверждение, а не отрицание жизни, и учит проявлять радостный героизм, дерзкое бесстрашие и отважную решимость перед лицом неумолимой судьбы, даже когда она влечёт мрак и отчаяние, бедствия и смерть.

Таким образом новая Идея, восстанавливая традиционные ценности арийской религиозности, освобождает Ария от того внутреннего напряжения, которое характеризовало духовную жизнь Запада в течение прошлого тысячелетия и приводит его в гармонию с законами Природы и самим собой. В общем, мировоззрение будущего возвращает Ария в его здоровое, естественное состояние, вновь позволяя ему беспрепятственно выражать свою природную духовность, а также освобождает его для выполнения великой миссии.

В этом оно подобно вере наших далёких праотцев, которые жили в общении и взаимопонимании с Природой и вели полноценную духовную жизнь, которая устанавливала нравственные и этические стандарты их общества и придавала их судьбе духовное наполнение.

Важнее прочего, что, возвращаясь к самому первоисточнику жизни, Новая идея способна вновь установить верховенство расы в качестве священного принципа существования всей высшей жизни на земле. Возводя концепцию расы в незыблемый религиозный принцип, даже в нравственный императив, она способна решить важнейшую задачу современности, верховную задачу, касающуюся биологии и природного окружения, а именно задачу сохранения арийского человека как наиболее развитой формы жизни на планете. Очевидно, что её главная цель не спасение отдельных лиц, а сбережение целой расы. С другой стороны, всякая современная система философской или религиозной мысли, которая не готова открыто поддержать этот фундаментальный вопрос, несущественна, бессмысленна и бесполезна – чтобы не сказать просто губительна – для нашей борьбы за существование.

*     *     *

Здесь должно заметить, что угроза нашему расовому сохранению проистекает из духовных причин, следовательно, и преодолеть её можно лишь посредством духовного по характеру решения. Мы страдаем не от недостатка политических альтернатив или интеллектуальных стратегий, но от более фундаментального недостатка воли, смелости, решимости, приверженности и преданности делу, честности и боевого духа в целом, не говоря об отсутствии элементарного понимания и сознания общей принадлежности. Все внешние опасности, встающие перед нами, в конечном счёте порождены этой внутренней проблемой.

Поэтому вопрос о расовом выживании должен касаться не только политической и пропагандистской деятельности, но в первую очередь посвящаться моральной и духовной мобилизации. Без такой мобилизации все иные усилия – какими бы благородными и отважными они ни были – неизбежно окажутся тщетными. Последствия десятков и сотен лет упадка слишком глубоки и обширны, чтобы их можно было преодолеть одной только политической деятельностью.

Основное назначение политики, как известно, брать людей в массе, как они есть, и с их помощью добиваться некоторой крупной цели. Однако духовное состояние западных масс таково, что всякая полезная нам революционная политическая деятельность в настоящее время невозможна. Следовательно, первой задачей современного Движения должно стать создание прочной духовно-нравственной базы, установление совершенно неколебимого морального стандарта, способного привлечь отчуждённых молодых идеалистов нашей расы, которые ищут ответов в запутавшемся и отчаявшемся мире, такого стандарта, который окажет влияние на их жизнь и обратит их в преданных сторонников священнейшей идеи. Именно такое прочное духовное основание должно в будущем служить основанием любой эффективной политической деятельности.

Одно попутное замечание. Необходимо признать, что состояние, которое сейчас довлеет, развивалось в течение долгого времени и его нельзя устранить панацеей мгновенного действия, но только в процессе продолжительной борьбы на протяжении десятилетий и поколений. Однако непрерывность подобной борьбы можно сохранить только с помощью духовной, то есть религиозной, убеждённости и приверженности, так как Движению часто придётся полагаться исключительно на свои моральные ресурсы, чтобы сохранить преемственность и выжить. Поэтому развитие таких жизненно необходимых ресурсов необходимо наделить высшим приоритетом по отношению к любым иным соображениям.

*     *     *

Если бы наша новая Идея представляла собой лишь возрождение традиционных арийских духовных ценностей и естественного мировоззрения дохристианских времен, она и в этом случае несомненно была бы значимой, важной и полезной; однако оставалась бы незавершённой и не смогла бы сохранить свой динамический, исторически значимый характер. Ибо в конечном счёте любая великая историческая идея заключает в себе особую миссию, а также стремится к созданию нового типа человека.

Наша Идея будущего уникальна тем, что предлагает облегчить состояние человека через его преодоление. Она провозглашает высшее предназначение Ария и призывает его к полному раскрытию своего потенциала для физического, духовного и нравственного возвышения – буквально до божественности, к предприятию, которое до сих пор тормозилось и пресекалось искажёнными и уродующими доктринами чуждого вероучения. Тем не менее, именно возможность такой восходящей эволюции до богоподобной расы в ницшеанском смысле слова наделяет новую Идею высшей целью и значением и придаёт ей исключительный, революционный характер.

Если мы исследуем все идеологические и духовные течения последних ста лет, а также и настоящего времени, то с совершенной очевидностью поймём, что есть лишь одна Идея, которая достойна служить созидательным принципом пост-западного, постхристианского мира.

В грядущем устроении не будет места так называемым альтернативным течениям, которые представляют собой лишь секуляризованные отпрыски той же основной идеи, которая стала причиной нашего нынешнего состояния.

Здесь ещё должно подчеркнуть, что в грядущих революционных потрясениях значение неосемитской идеологии Карла Маркса будет не долговечнее, чем эффект от культурного рвотного. Какими бы значительными ни были её нынешние влияние и достижения, всё это преходяще в широком историческом контексте, равно как и влияние всех гуру, факиров и новых экзотических культов, хлынувших с Востока в эти последние дни угасающей цивилизации.

В современном мире идея или концепция может рассматриваться как реакционная, и потому временная, либо как революционная и долговечная. Всё, что стремится увековечить Старый порядок, реакционно. Всё, что продолжает работать в рамках прошлого, реакционно. Всё, что стремится к насаждению декаданса, реакционно. Всякая ложь, лицемерие и приспособленчество реакционны. И потому они временны и недолговечны. Лишь то, что принимает неприкрашенную действительность и тяжёлую правду, способно стать частью чего-то нового и чудесного. Только такое можно назвать подлинно революционным, ибо оно долговечно. Оно одно станет духовным основанием, сияющим средоточием новой эпохи.

Сегодня есть лишь одна Идея, которую можно рассматривать как возрождающееся семя революционного Нового порядка; лишь одна Идея, могущая служить духовным стандартом для пост-западного человека; лишь одна Идея, которая содержит ключ к будущему. Это величественная и могучая Идея Адольфа Гитлера.

VII. Вера Адольфа Гитлера

Помимо чисто интеллектуального аспекта, революционная Идея Адольфа Гитлера обладает дополнительным измерением, к которому необходимо обратиться, чтобы раскрыть источник её неодолимой притягательности, её, можно сказать, неотразимого очарования. Именно в этом чувственном – эмоциональном наполнении – должно видеть секрет её необычайной мистичности, и нельзя не почувствовать, что в нём же заключён мощный потенциал мифа новой эпохи. Ибо великие, влиятельнейшие движения побуждаются не логикой и рассудком, а непостижимой силой надрассудочной веры, которую субъективно ощущают приверженцы таких движений. На арене великих мировых событий даже самые рациональные идеи должны принимать характер субъективной веры, иначе они обречены вечно оставаться в области бесплодной абстракции. Другими словами, должно перейти от умственного понимания к сердечному приятию. Только так идея обретает тот таинственный, неизъяснимый характер, который гарантирует успех.

Если мы исследуем ряд отдельных черт национал-социалистической идеи, например, её взгляды на такие основополагающие понятия, как раса, личность, государство, труд, борьба и Природа, то обнаружим, что их, даже взятых совокупно, недостаточно для объяснения того необычного обаяния, в ореоле которого она проявляется. Для этого мы должны в конечном итоге обратиться к личности её автора. Ибо именно в личности Адольфа Гитлера Идея сливается с трансцендентным целым, которое больше, чем сумма его частей. Только через субъективное приятие этого феномена и того, что он собой представляет, Идея становится постижимой.

*     *     *

Кем же был Адольф Гитлер? Чем он был?

Разумеется, он имел внешние черты обычного человека. У него была пара обычных родителей. Он состоял из плоти и крови. Он ел и спал. Он рос, ходил в школу и зарабатывал на жизнь. Заводил друзей, питал личную приязнь и неприязнь, сердился, но также обладал мягким чувством юмора. Переживал радость и горе, удовольствие и боль. Иными словами, все его чувства и опыт были обычными, человеческими. Да, он был целиком человек.

В историческом смысле Адольф Гитлер, конечно, представлял собой нечто большее. Он был великим национальным лидером и государственным деятелем. Где ещё можно найти сопоставимый пример простого человека из народа, который возвысился – лишь с помощью воли, решительности и гения и наперекор всем вообразимым препонам и трудностям – до управления великой страной, освободив её от чужеродного владычества, очистив её от расового и нравственного разложения и создав в ней режим национального единства и социальной справедливости? Где ещё был подобный деятель, который сумел без посторонней помощи остановить казавшееся неумолимым распространение коммунизма по континенту? Где ещё был вождь, который сумел вытянуть свою страну – страну, понесшую поражение в войне и обременённую непосильными репарациями – из экономического и социального бедствия и вернуть ей процветание, достоинство и гордость, в то время как другие нации изнемогали от мук Великой депрессии? Где ещё во всей истории найдётся правитель, который снискал себе большую народную поддержку?

И всё же, чтобы раскрыть суть личности Адольфа Гитлера, мы должны искать за пределами его явной роли выдающегося национального лидера и государственного деятеля, а также за пределами его очевидной человечности. Говоря точнее, именно к сфере над-исторической, то есть к области за пределами обычного исторического процесса, должны мы обратиться, чтобы найти подлинную суть этой личности, которая пребывала среди нас лишь несколько коротких поколений тому назад. Ибо хотя труд его жизни по-прежнему оказывает влияние на мир, его истинное значение нельзя раскрыть путём обычных историографических изысканий.

*     *     *

Не один очевидец рассказывал о некой странной притягательности, которую, казалось, излучала личность Адольфа Гитлера. Например, Кубичек описывал примечательный случай на холме Фрайнберг[3]. Иные сообщали о схожих, пусть и менее драматичных, переживаниях при личных встречах с Гитлером. И это таинственное качество проявлялось не только во время подобных встреч наедине, но и перед большей аудиторией. Даже те, кто не был ни немцем, ни национал-социалистом, свидетельствовали об особом даре Гитлера выражать невысказанные настроения и чаяния своих слушателей, как будто он облекал в слова их сокровеннейшие мысли и чувства.

Одна писательница социал-демократических взглядов так вспоминала гитлеровский съезд 1930 года, на котором присутствовала:

“Публика слушала затаив дыхание, словно зачарованная. Этот человек высказывал их мысли, их чувства, их надежды; явился новый пророк – многие даже видели в нём нового Христа…”[4]

Такое его воздействие на современников примечательно само по себе. Однако еще необычнее и поразительнее способность Адольфа Гитлера оказывать неослабное харизматическое влияние на поколения, которые при его жизни даже ещё не родились! Он словно по-прежнему выражает наши глубочайшие, самые искренние арийские чувства и желания. Он словно задевает непорочные струны в самой глубине нашего существа. Когда он говорит, нас не покидает ощущение, что на самом деле мы слушаем собственный внутренний голос. Его связь с нашей расовой душой столь совершенна, что он словно сливается с ней воедино. Мы чувствуем, что перед нами высшее выражение коллективного бессознательного нашей расы.

Мы словно стоим лицом к лицу с могучей высшей силой, с вневременной харизмой. И действительно, личность Адольфа Гитлера окружает некая загадочная аура, которая словно переступает все преграды времени и пространства. Когда мы называем его имя, то чувствуем, что говорим не просто об историческом явлении; мы упоминаем о чём-то вечном и беспредельном. Мы чувствуем, что затрагиваем не только прошлое, но также и настоящее, и будущее. Мы инстинктивно ощущаем, что это был не просто человек, что это было нечто исключительное.

Да, что в лице Адольфа Гитлера мы сталкиваемся с явлением, которое не поддаётся никакому объективному анализу и рациональному объяснению. Его можно понять в его символической, или представительной, роли – то есть через мифическое истолкование. Ибо только в области мифа – эпоса, саги и легенды – находим мы элементы, способные описать эту столь необычную личность. Только путём обожествления можем мы прийти к связному представлению об истинной природе этой выдающейся личности. Только тогда разнообразные грани его земной жизни поддаются убедительному объяснению.

Мы, далее, можем прийти к осознанию, что эта совершенно необычная сущность воистину действовала по божественному предписанию. Он воистину был орудием высшей судьбы. Воистину Провидение наделило его особой миссией. И его действительно можно полагать воплощением Абсолюта – той великой, неописуемой Силы без начала и конца, которая управляет и повелевает нашей вселенной и определяет судьбы людей.

Интуиция подсказывает нам, что в нём выражается нечто стихийное, изначальное, нечто уходящее корнями к самому основанию мира. Мы понимаем, что эта необыкновенная личность была и остается выражением воли Вечности in corpore; что он был и остаётся голосом Всемогущего, словом, логосом, вновь высказанным современному человеку; что он воистину был и остаётся вестником новой эпохи

В то же время мы узнаём в нём олицетворение нашей расовой души. Он наше сознание и наша совесть. В нём проявляется наша расовая воля. В нём мы видим воплощение самых заветных надежд и устремлений арийского человека.

Поэтому, воздавая дань уважения этой необыкновенной личности, мы в тоже время выражаем почтение нашей собственной душе и тому божественному, что в нас пребывает. Неразрывная связь с ним и его Идеей придает нашим жизням цель, смысл, ценность, значение, направление, упорядоченность и важность. Без него мы никчёмны, мы ничто – ноль. Вместе с ним мы обретаем почётное право стать частью чего-то большего, мы воистину получаем возможность преодолеть ограничения нашего бренного бытия.

Значит, Он тот, кого мы имеем честь называть Фюрером – Вождём – своим духовным проводником, особым даром Провидения; Избранником, которому назначено открыть нашей эпохе божественную волю, божественный закон.

Каждый человеческий порядок заключает в себе идею, которая символизирует его высшую цель и миссию. И потому в личности Адольфа Гитлера должно видеть в первую очередь символ новой эпохи. Можно утверждать, что он представляет собой внутренний принцип – raison – всего нашего расового существования, нашей истории, нашей судьбы, нашей жизни. Он стоит перед миром как наш вечный символ. Он наш арийский закон и проводник на вечные времена. Он наша надежда, наше искупление, наша уверенность в победе.

Так мы видим очертания новой, цельной действительности, в которой преображенная личность Адольфа Гитлера единяется в мистическом союзе с возрождённым Арием и Абсолютом и создаёт благородный миф новой веры.

Ростки этой веры, веры Гитлера – гитлеризма – уже существуют в бессловесной, зачаточной форме в сердцах малой, но растущей когорты. Медленно, почти неприметно собирается священная дружина, связанная узами бессмертной верности и чести. Дерзновенно реет её стяг. Предвкушение битвы волнует её кровь. Она зовёт к борьбе, к великому испытанию. Она ждёт грядущей бури.

Новое устроение брезжит на горизонте. Наступает новая, преобразующая действительность. Когда тьма умирающей цивилизации бросит свою растущую тень на запутавшийся и отчаявшийся мир, вера будущего воссияет ярче прежнего как единственная великая, искупительная надежда, как полярная звезда новой эпохи и ослепительного Нового порядка, ведомого и наставляемого бессмертной личностью величайшего человека, который когда-либо жил на этой земле.

 

[1] нем. “Мы не последние дня вчерашнего, мы первые дня завтрашнего”. Г. Зюндерман.

[2] Говоря о Западе, мы имеем в виду европейскую культуру, которая возникла вслед за упадком классических цивилизаций Греции и Рима и окончательно сформировалась в правление Карла Великого, около 800 г. н.э.

[3] Август Кубичек, “Молодой Гитлер, каким его знал я” (The Young Hitler I Knew), tr. E.V. Anderson, Нью-Йорк, N.Y., Tower Books, Inc., 1954, глава 10

[4] Лило Линке, “Беспокойные дни” (Restless Days), Нью-Йорк, N.Y., A.A. Knopf, 1935, стр. 397-398

Источник: Faith of the Future by Matt Koehl, 1982

Реклама

5 комментариев

    Trackbacks

    1. Савитри Деви о “позитивном христианстве”. | eRebusTexts
    2. Гитлеровская вера: её первое столетие. | eRebus Texts
    3. Савитри Деви о “позитивном христианстве”. | eRebus Texts
    4. “Позитивное христианство”. | eRebus Texts
    5. eRebus Texts

    Добавить комментарий

    Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

    Логотип WordPress.com

    Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

    Фотография Twitter

    Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

    Фотография Facebook

    Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

    Google+ photo

    Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

    Connecting to %s

    %d такие блоггеры, как: