Беседа с французским оккупантом.

Савитри Деви

Map-Germany-1945.svg

НЕКОТОРЫЕ из тех, кто во время войны сражался против Германии, менее глупы и более циничны, чем другие.

Меня представили одному такому – французу, который сегодня занимает важную должность на одном из немецких заводов Саара, “взятых под контроль” французами, и который во время войны активно участвовал во французском “résistance”. Человек этот, будучи монархистом, открыто презирает демократию и явно не питает никаких иллюзий в отношении христианства и христианских церквей. Что касается евреев, то своё мнение о них он выразил, рассказав такой анекдот: “В Германии вы, ребята, явно не газовые камеры использовали, – сказал он мне. – Это наверняка были… инкубаторы. Как ещё объяснить такое невиданное засилье жидов повсюду после окончания войны?!”

Я расхохоталась, ведь шутка была отличная. Но было поразительно услышать её от участника сопротивления. Действительно, этот человек был столь вежлив, словно явился сюда прямиком из семнадцатого века; а общий знакомый, который нас свёл, отрекомендовал ему меня как “ярую нацистку”. И всё же я не могла не заметить, что в своём стремлении угодить даме он заходит уж слишком далеко.

– Однако, кроме шуток, – сказала я, отсмеявшись, – если вы и вправду так относитесь к демократии и евреям, зачем же вы, как идиот, сражались против нас в эту войну?

– Мы сражались вовсе не против национал-социализма, – ответил мужчина к моему вящему изумлению. – Эту мысль мы просто внушали дуракам, чтобы они к нам примкнули.

– С кем же вы тогда сражались?

– С Германией.

– После 1933 года, – возразила я, – Германия стала неотделима от национал-социализма.

– Возможно. И я об этом сожалею. Ибо выходит, что национал-социализму пришлось поплатиться за свою немецкость.

– Никак не пойму, – ответила я. – Национал-социалистический взгляд на жизнь превосходит и Германию, и наше время. Таков – или таким должен быть – взгляд всякого ария, сознающего свои естественные привилегии и гордого своей расой. Если человек это понимает, он не может воевать ни против Человека, даровавшего такой взгляд своей нации, ни против самой этой нации, к которой он принадлежит и которую любит. Адольф Гитлер освятил немецкую землю в глазах каждого достойного ария на земле. Если, по вашим словам, вы не испытываете ненависти к нашей философии, как вы могли поднять руку на Германию?

– Она была слишком процветающей и слишком могущественной и, как следствие, чересчур высокомерной, – отвечал француз, – потому что её промышленность намного обгоняла нашу; её народ был здоровее, сильнее, дисциплинированнее, воинственнее и плодовитее нашего, поэтому неизбежно стал бы над нами господствовать – если бы мы вовремя его не разгромили; потому что её войска уже покорили Францию и были в шаге от завоевания всей Европы; потому что в объединённой Европе, которую она готова была возглавить и которой намеревалась вечно управлять, нашему французскому народу была бы отведена лишь третьестепенная роль.

Я удивлённо взглянула на него. Он поведал мне об истинных целях, за которые воевала Франция, и то же самое мне бы сказал любой немец.

Au moins, – отвечала я словами Расина, – voilà un aveu dépouillé dartifice![1] Значит, вы хотели бы сами главенствовать в Европе, не так ли?

– Мы в первую очередь хотели быть хозяевами в своей стране, – ответил француз.

– Но на деле вы отдали её евреям, как сами признаёте. Разве объединённая Европа, процветающая под мощным покровительством Гитлера, не была много лучшей долей, пусть ваш народ и не занимал бы в ней первого места? Занимаете ли вы его сейчас? Можете ли надеяться занять его завтра? Можете ли надеяться занять его когда-либо в будущем? Может ли даже и Англия надеяться занять его снова? Надеюсь, что нет! – хотя бы в знак божьей кары за восстание против вдохновенного Вождя нашей эпохи, поднятого вами, подлыми, близорукими глупцами всего континента! – воскликнула я, возмущённая воспоминанием о всеобщем безумии, которым мне представляется Вторая мировая война.

Ответ, который прозвучал из уст сорокапятилетнего мужчины, был столь циничен в своей простоте, что смутил меня своей детской неуклюжестью: “Гитлер не был французом”, – сказал он.

Да, подумала я, и не был англичанином, но до глубины души и страстно был немцем. И потому, что вы, люди с мелким умишком и мелким сердцем, не смогли простить ему эту великую любовь к Германии; потому, что вы не смогли простить его за то, что он был неотделимой частью собственного народа и в то же время величайшим Арием всех времён, вы обратились против него! Вы предпочли самолично разорить собственные страны, лишь бы не дать немцу их спасти. Вы отдали их под власть евреев, которые вас ненавидят, лишь бы тот, кто вас любил, не встал во главе возрождённого Запада; вы не отреклись ради него от ваших мелких эгоистичных притязаний, от ваших чаяний о безопасности поодиночке – каждого ветхого государства в пределах его ветхих узких границ; от вашей, англичан, французов, поляков, норвежцев, русских, греков, глупой веры в то, что ваше отдельное существование в виде административных единиц ценнее, чем создание высшего человечества, Ария в обоих смыслах этого древнего слова: в смысле “нордического” и в смысле “благородного”.

Преступные глупцы, которым нет прощения!

– Я восхищался им, – продолжал француз, имея в виду Фюрера. – И до сих пор восхищаюсь. Ни один здравомыслящий человек не может им не восхищаться. Но я не мог за ним последовать, после того как разразилась война – только не ценою независимости моей страны. Будь он французом, я слепо пошёл бы за ним, куда бы он меня ни повёл.

Мне вдруг вспомнилось счастливое время дома, в Калькутте, примерно в конце 1940 года, когда Греция только вступила в войну. Ко мне пришёл муж и сказал: “Греки сейчас теснят итальянцев, но рано или поздно придётся вмешаться немецкой армии. Муссолини союзник Фюрера, и его придётся поддержать. Борьба, возможно, будет ожесточённой. Возможно, вся страна будет разорена. И тогда… будешь ли ты на нашей стороне?”

Я взглянула на него, сильно удивившись, что он так мало во мне уверен и задает мне подобный вопрос. “Разумеется, буду, – отвечала я. – К чему этот вопрос? Почему ты сомневаешься? Разве я не всецело предана Фюреру?” И я объяснила ему свой взгляд: “Что бы ни говорили и ни творили люди, стоящие во главе нынешнего греческого правительства, разве не верно, что национал-социализм вернул к жизни – и насколько же блестяще! – те вечные арийские идеалы совершенства (начиная с физического совершенства), которые были идеалами Греции с тех самых пор, как там обосновалась Арийская раса, с тех самых пор, как Аполлон одержал победу над Питоном, если описывать историю языком мифологии? Будь уверен, я никогда не пожертвую вечным ради преходящего; расовыми ценностями ради узких, условных национальных ценностей; арийским ради узко греческого, узко английского или узко индийского. Я всегда буду на нашей стороне – на стороне Фюрера – что бы ни случилось”.

Мой муж – этот сын древнейшей арийской аристократии дальнего юга, которая благодаря кастовой системы сохранила свою обособленность и чистоту, был удовлетворён и сказал: “Знаю. Я просто хотел услышать твой ответ”.

Я рассказала об этом разговоре французу.

– Вы индоевропейка, – ответил он. – А я лишь француз.

– Если вы и ваши соотечественники, а также британцы и все прочие арии, искренне не ощутите себя в первую очередь индоевропейцами, Ариями, – сказала я, – и не примете Новый Порядок таким, каков он есть, вы обречены погрязнуть в медленном разложении, вы объевреитесь, смешаетесь с инородцами и сгинете. Подлинно индоевропейская социополитическая философия, национал-социализм, – это единственная сила, которая могла и до сих пор может спасти то, что заслуживает спасения и во Франции, и в других арийских странах. Но, разумеется, вы вольны выбрать разложение. По сути, вы уже его выбрали.

– Возможно, вы правы, – признал он, наконец. – Но вы должны признать, что перед нами стоит очень тяжёлый выбор между, как вы говорите, немецким главенством и еврейским игом… а между тем вашим немецким приятелям, для того чтобы стать совершенными национал-социалистами, достаточно лишь предпочесть собственное господство еврейскому.

– Вы должны признать, – ответила я, – что в целом они действительно более чистые Арии, чем вы. Ни один зрячий человек не сможет это отрицать. И они к тому же народ Фюрера.

– Я признаю, что моё мировоззрение, философски говоря, ни своей последовательностью, ни, особенно, своим беспристрастием не сравнится с вашим, – заявил он наконец. Я рассмеялась.

– Ваши слова дорогого стоят, тем более что сказаны они в 1949 году бывшим членом сопротивления и адресованы нацистке, – сказала я, – не так ли?

Я спросила этого человека, столь охотно говорившего правду, что он думает о демонтаже немецких заводов.

– Это превосходная мера, – ответил он.

– Что?

– Именно так, – продолжал француз. – Чем больше заводов мы демонтируем здесь, в Германии, чем сильнее искалечим немецкую промышленность, тем пропорционально больше вырастет французское производство и тем выше вероятность, что французские товары заполонят мировой рынок, вытеснив немецкие. Оккупационные власти остальных стран исходят в собственных интересах из тех же соображений, что и мы, хотя, возможно, мало кто из высокопоставленных лиц скажет вам об этом столь же открыто и прямолинейно, как сказал я.

– И это у демократов называется честным подходом?

– Это бизнес, – отвечал француз. – Бизнес не бывает честным. Бизнес – это значит делать деньги за счёт своих конкурентов, вот и всё. Но, разумеется, дуракам так не скажешь, иначе они расхотят играть в эту игру. Поэтому им поют про “демократию”, просто чтобы увлечь их иллюзией, хотя на самом деле они помогают богатеть капиталистам своей страны. Им говорят о борьбе с “фашистским зверьём”, чтобы направить их глупую ярость против конкурентов из стран, процветание которых опасно. Бизнес… Даже и война не что иное, как бизнес.

На меня нахлынуло отвращение. Ведь я знала, что этот человек говорит правду.

– И вам это по душе? – спросила я, не пытаясь скрыть презрение.

– По душе или нет, но таков мир – по крайней мере, таким он сегодня стал, – ответил француз.

Ваш мир, тот выродившийся, уродливый, продажный мир, ради уничтожения которого мы сражались, – сказала я, – но не наш.

И я вспомнила и процитировала известные слова Фюрера: “Люди умирают не за бизнес, они умирают за идеалы”.

– Мы, национал-социалисты, умираем за идеалы, – подчеркнула я. – Те, кто сражались против нас, сражались лишь за бизнес, как вы сами признаёте, причем за чужой бизнес, за бизнес ваших капиталистов, которые обманывали людей. Чудесно! У нас есть все основания ненавидеть евреев. Они естественные враги всего, за что мы стоим. Но с какой стати вам их недолюбливать – если вы и вправду поступаете так, как говорите? Ведь многое роднит вас с ними, несмотря на разную кровь. Ведь и они, как и вы, тоже “бизнесмены”.

– Они наши конкуренты по бизнесу, – ответил француз.

– А для нас они паразиты, сосущие кровь прекраснейшей расы на земле, – сказала я. – У нас с вами разные причины недовольства, и идеалы разные.

На этом я распрощалась с французом, поблагодарив его за то, что он пролил свет (пусть я в этом особо и не нуждалась) на истинный образ мыслей тех, кто сегодня оккупирует Германию и преследует национал-социализм

[1] фр. “По крайней мере, это признание, лишенное притворства”, парафраз слов Гермионы из трагедии Жана Расина “Андромаха”. В русском стихотворном переводе И.Я. Шафаренко переданы как “Я ваше, государь, ценю чистосердечье…”

Источник: Gold in the Furnace by Savitri Devi, 1952

Реклама

1 комментарий

  1. Игорь

    «Ваш мир […] но не наш».
    И этим все сказано! Их мир неприемлем для нас.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: