eRebus

национал-социализм

Идея свободы.

Уильям Пирс

William-Pierce-workshop

ИДЕЯ СВОБОДЫ замысловата. Под этим словом разумеют многое и разное, и редко дают ему вполне ясное определение. Его часто употребляют как расхожее словечко вроде “равенства” и “братства”, при этом давая понять, что слишком углубляться в его смысл равносильно богохульству. Но эта идея важна, и мы должны чётко её понимать во всех её ипостасях.

Давайте подойдём к этому пониманию, для начала определив её очень просто и общо: Свобода – это отсутствие ограничений. Положим, человек, ограниченный оковами или тюремными стенами, несвободен. Эти ограничения не дают ему свободно перемещаться и поступать так, как ему вздумается. Но если оков нет, и дверь тюрьмы открыта, будет ли этот человек свободен?

В абсолютном смысле, разумеется, не будет. Даже в этом случае он много куда не сумеет добраться и много чего не сможет сделать. Он не сможет полететь на Марс, как бы он того ни желал. Возможно, он даже не сумеет добраться до соседнего города, если у него нет автомобиля и денег на его покупку. Может выйти и так, что он не сможет добраться до ближайшего города даже автостопом, если это запрещает закон. Свобода любого человека всегда ограничена не только естественными, но и рукотворными причинами.

Ясно, что свобода, как мы её определили, всегда относительна и абсолютной не бывает. Попробуем сузить наше определение таким образом: свобода – это отсутствие определённых ограничений, скажем, рукотворных. Таким образом, мы можем считать человека свободным, если его не ограничивает никто другой. В этом случае неспособность полететь на Марс не будет ограничением свободы.

Но как нам решить, какие ограничение “нерукотворны”? Оковы и тюремные стены, конечно, из числа рукотворных. А бедность? Ведь правила, которые не позволяют человеку приобрести товар или услугу, если он неспособен за них заплатить, устанавливаются людьми. Такой образ мыслей свойствен либералам, они считают бедность ограничением свободы. Консерваторы склонны его отвергать и утверждают, что бедность не настоящее ограничение, потому что человек своим трудом может его преодолеть. Разумеется, этот же довод можно привести против иных явных ограничений: даже тюремные стены можно преодолеть, если человек готов ночью поработать напильником.

Многие видят ограничение свободы не только в безденежье: в Америке есть организованная и очень мощная группа поддержки инвалидов, которая считает, что неспособность правительства обеспечить их подопечных особыми приспособлениями – это посягательство на их свободу; они сетуют, что городской транспорт не оборудован специальными устройствами для пассажиров в инвалидных колясках, и поэтому тех не пускают в автобусы.

Любой рукотворный закон ограничивает свободу, хотя различные идеологические течения расходятся во мнениях и на этот счёт. Рональд Рейган любит подчёркивать, что различие между Советским Союзом и США заключается якобы в том, что там свобода отсутствует, а у нас она есть. Но притянутость и бездоказательность такого разграничения видны невооружённым глазом. Закон запрещает советским гражданам одно, а американцам другое – и наоборот. Русский не может издавать газету без разрешения правительства. Зато закон не принуждает русских отдавать детей в школу, где учатся чёрные. И русских не обязывают из своих налогов оплачивать еврейский террор в оккупированной Палестине.

И хотя всякий закон неизбежно ограничивает свободу, беззаконие явно ограничивает её ещё больше. Либертарианцы чают общества без законов, без правительства, которое бы велело им, что они должны и не должны делать, но всегда найдётся сила, которая станет диктовать свою волю слабым. В отсутствие законов сильные хотя бы заполучат большую свободу, но слабый человек будет “свободен” в этом понимании лишь на необитаемом острове.

Даже в обществе, которое управляется законами, рукотворных ограничений больше, чем собственно законов и таких сомнительных ограничений, как бедность. В нём, например, может не быть особого закона против непристойного поведения или многих иных поступков, которые порицаются большинством. Однако некто, кого тянет обнажиться на людях или в рамках закона повести себя иным образом, который наверняка вызовет общественное возмущение, обыкновенно воздержится от подобных поступков. Тирания общественного давления, хотя она и очень по-разному проявляется в разных обстоятельствах, способна ограничивать свободу сильнее, чем всякое политбюро или законодательное собрание.

Вспомним теперь о свободе американцев издавать газеты без государственных ограничений. Такая свобода может оказаться мнимой для любого, кто намерен проводить редакторскую политику, не одобряемую тайными, негосударственными силами, которые жёстко контролируют каналы распространения печати. Если издатель не может убедить запуганных владельцев киосков выставить свою продукцию на продажу, можно ли говорить о действительной “свободе” печати? Типографии неоднократно разрывали договор с журналом “Национальный авангард”, тем самым срывая его выпуск, после того как им угрожали волнениями среди рабочих или потерей другого бизнеса. Лишь счастливое обстоятельство, что на рынке печати очень высока конкуренция и многие типографии балансируют на грани банкротства и хватаются за любую работу, даёт возможность обойти это вполне реальное ограничение. Но раз на то пошло, ведь и русским – с помощью самиздатовских ухищрений – удаётся обходить ограничения, которые государство накладывает на их желание издаваться.

Чем пристальнее мы всматриваемся в понятие свободы, тем сложнее дать ему более точное определение, чем то, что мы приняли изначально. При ближайшем рассмотрении размывается даже грань между рукотворными и естественными ограничениями. Например, мы объясняли отсутствие свободы полететь на Марс естественным ограничением (а именно силой притяжения), но могли бы объяснить это бедностью, потому что человек, готовый и способный потратить на такую честь 50 миллиардов долларов, вполне мог бы совершить этот полёт.

Ну, а умственные и духовные ограничения? Человек, чьим умом манипулирует его церковь или хозяева зависимых новостных и развлекательных СМИ, да так, что он боится даже помыслить о запретном, действительно ли такой человек свободен? Разве глупец, человек без воображения, суеверный человек обладают не меньшей истинной свободой, чем человек с острым внутренним зрением, ясным умом и храбростью, несмотря на законы или бедность?

Если мы взглянем на свободу в более положительном ключе и определим её как наличие возможностей или потенциала для действия, а не как отсутствие ограничений, то и в этом случае мы придём к очень похожим умозаключениям на её счёт. Она всегда относительна и абсолютной не бывает, так что вряд ли целесообразно стараться чётко различать разные виды её ограничений. У сильного – при прочих равных условиях – свободы всегда больше, чем у слабого, потому что у первого потенциал для действия выше, чем у второго. Так же и богач свободнее бедняка. Храбрец свободнее труса. Умный, одарённый воображением человек свободнее человека глупого, лишённого воображения. Непредубеждённый человек свободнее человека пристрастного и ограниченного. Образованный человек свободнее, чем невежда с таким же врождённым интеллектом. А человек дисциплинированный свободнее того, кто не закалял свою силу воли.

Два последние примера – о том, как знание и дисциплина увеличивают нашу свободу – иллюстрируют очень важный принцип: чтобы достичь наивысшей свободы, мы должны всегда сопровождать свой выбор добровольным принятием ряда ограничений. Человек, который владеет своим умом и телом и способен задействовать все их возможности для воплощения своей воли, будет иметь больший потенциал для прямого действия, для свершений, для достижения поставленных целей – а потому и больше свободы, – чем тот, кто зависит от своих прихотей, страхов, страстей, перемен настроения и желаний. Но самодисциплина достигается только через принятие ограничений: сначала ограничений со стороны других, а затем и самоограничений. Так же и систематизированное знание обретается только через самодисциплину.

Свободнее всех тот человек, кто мудрее прочих выбирает для себя ограничения.

 

Источник: The Idea of Freedom by William Pierce, National Alliance Bulletin, февраль-март 1986

Реклама

1 комментарий

  1. Ragnar

    Подлинная свобода это лишь свобода в расовом понимании, а не в «демократическом» или коммунистическом (т. е. недочеловеческом).

    Нравится

Добавить комментарий:

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: